Чтение онлайн

Любое конечное телесное бытие, спроецированное на поверхность смысла, предстает как структура, это значит, что телесное бытие отчуждается само от себя, выводится из себя за границы своей телесности, помещается в отношение с бестелесным и становится бестелесной телесностью. Отношение с бестелесным – это абсолютный вариант отношения с другим, которое является способом бытия в мире конечных телесных феноменов. Смысл возникает на почве причинения со стороны другого.

Смысл причинения (события) не имманентен, чтобы понять смысл, телесному бытию необходимо выйти изнутри себя, потому что замкнутое в себе своими поверхностями бытие ощущает все внешнее как внутреннее, чужое – как свое собственное, причинение со стороны другого – как свое собственное изменение. Смысл – то, что действительно происходит с предметом, – неуловим изнутри предметов, а лишь с точки зрения, которая была бы принципиально внешней всем предметам; эта точка зрения открывает плоскость смысла, исключающую всякую имманентность.

Поверхность смысла, представляющая телесное бытие в его взаимоотношении с Другим как структурность телесного бытия, есть эмерджент поверхности сущностей (архетипических образов, от которых произошли языковые матрицы: "И Слово было Бог", хотя совсем не "слово есть Бог") и телесного бытия. Будучи эмерджентом, поверхность смысла, безусловно, не может замолчать всеобщее и бестелесное, однако, последнее не только безжизненно, ибо выступает как структурность, но и всеобщее-бестелесное, насколько это возможно, трансмутируется в отдельное-телесное, отчего всеобщее и бестелесное представляется на поверхности смысла в лучшем случае как общее и абстрактное. Смысл – по Делезу – совпадает с Событием. Событие – абстракция от ряда реальных происшествий. Абстракция всегда избыточна для конкретного происшествия, случающегося в настоящий момент, она простирается над прошлым и будущим. Событие – предельная (самая обедненная: если хоть что-то еще изъять, событие разрушится), наиболее общая структура происшествий данного рода. Но происшествие – это взаимосцепление некоторых частных моментов, почему происшествие и можно представить как некое единство, получающее свою собственную форму – форму единства – не в телесности частных моментов, а на поверхности смысла.

Итак, событие, представляя собой структуру происшествий, подает себя как абстрактное целое и, предопределяя реальные происшествия, демонстрирует собственную устойчивость в своих воплощениях. Тогда получается, что структура свидетельствует замкнутость телесного на самом себе, самодостаточность телесного, поэтому структура не может исчерпать поверхности смысла, которая является эмерджентом отдельного телесного бытия и всеобщих бестелесных сущностей телесного. Поверхность смысла необходимо должна подвергнуть структуру отклонению от себя самой, искривлению ее самотождественности. На поверхности смысла структура действительно колеблется относительно себя, трансмутирует от присутствия антиструктурного элемента, исходящего от преломляющихся в плоскости смысла лучей бестелесного; если смысл отождествлять со структурой, то смысл трансформируется силой бессмысленного. Делез полагает: "Утверждение между смыслом и нонсенсом изначального типа внутренней связи, некоего способа их соприсутствия необходимым образом задает всю логику смысла"19.

Структура – абстракция индивидуальностей, отдельных вещей, но вещи изменяются, текут, следовательно, в вещах присутствует то, что не входит в структуру. Поэтому структура не в себе, но в отношении вещей не замкнута, открыта, плывуча. И если сама структура описывается "именами остановок", то теряя при своей обращенности к вещам абсолютность своей структурности, она открывается для "имен становлений" (глаголов). Целостный смысл отныне равен структуре, получившей завершение благодаря блуждающему неструктурному элементу, отчего смысл существует не относительно статичной индивидуальности, а относительно того, что с ней происходит, поэтому смысл – преходящий, не бегущий, но рывками стремящийся вслед за текущими вещами.

Чистые структуры, не замкнутые случайным кочующим элементом и не имеющие телесной имманентности, а, следовательно, действительной жизни, но имеющие поверхность телесного, существуют как фантазмы – формы, собирающие раздробленную множественность отдельного и телесного в единство смысла (события). Эти формы-фантазмы как таковые образуют пространство Эона. Эон – это поле смыслообразования, в котором обретает самотождественность текучая множественность телесного. "Эон – это само повторение, прямая линия времени…Он заставляет возникать то же самое настоящее…как всегда уже существующее неопределенное настоящее и как неопределенное будущее"20. В Эоне"…прошлое и будущее делят между собой каждый момент настоящего, дробя его до бесконечности на прошлое и будущее – в обоих смыслах-направлениях сразу"21. Эон — лезвие, входящее все глубже в настоящий момент и расщепляющее его. Но не для того ли делит Эон настоящее и распределяет его между прошлым и будущим, чтоб то и другое наполнить настоящим, чтоб распространить настоящее на прошлое и будущее и так вообще фальсифицировать время, поскольку время – это тотальный процесс необратимого изменения, который только и неизменен, самотождествен, который только и составляет единственную достоверность вселенской недостоверности? В Эоне время отрицает само себя.

Фантазм может быть дан столь же непосредственно, как дан архетипический образ. Фантазмы видятся. Ибо в фантазмах сама структура становится конфигурацией, то есть организованной поверхностью; если оформление поверхностями – это способ бытия отдельного, фантазмы-структуры существуют как отдельные, автономные и самодостаточные. Будучи чистой и самодостаточной формой, фантазм лишь соотносится с происшествиями, но в них не воплощается. Происшествия, организованные фантазмом, с фантазмом не сливаются, фантазм витает над событиями, претендуя на то, чтобы быть их собственным смыслом. Но для этого он недостаточен. Собственный смысл событий включает в себя завершающий его, ускользающий антифантазматический, антиструктурный элемент никогда не повторяющего себя в нем текучего бытия. От этого смысл действительного происшествия никогда не укладывается в вожделеющую жизни полость фантазма; будучи избыточен за счет производной бытия (текучести вещей), смысл находится и не в телесности и не в пространстве фантазма. Он остается бестелесным, но в отличие от фантазма – чистой структуры – каждый раз неповторимым, смысл не живет в своеобразных жестких сотах структур, которые стремятся скрепить собой поток бытия, но живет как бликование поверхности смысла, отражающей непрестанно трансформирующееся бытие.

Итак, фантазмы-структуры направлены на эмпирические происшествия, но эмпирические происшествия не исчерпывают свой смысл в фантазме, они отклоняют смысл от фантазма, этот отклоненный смысл конституирует свою поверхность — поверхность действительного смысла бытия, то есть смысла неповторимого, необратимого, всякий миг творящегося. Отклоненные происшествиями проекции фантазмов-структур на плоскость действительного смысла, надо полагать, и являются тем, что Ж. Делез в системе координат своей теории называет сингулярностями. Оказывается, что, если фантазмы-структуры имеют направленность на телесные происшествия и налагают на них некоторое смысловое единство, то проекции фантазмов-структур, или смысловые сингулярности, имеют, по слову Делеза, "окрестности" на поверхности смысла, в этих окрестностях сингулярности сбегаются и образуют единство, называемое Делезом "индивидуальностью"22. Делез утверждает, что "сингулярности управляют образованием индивидуальностей", то есть сингулярности стремятся к единству и осуществляют свое единство в индивидуальностях. Но откуда происходит эта единящая сила? Сингулярности как проекции фантазмов-структур есть проекции чистых поверхностей, и если они тоже не содержат ни грана имманентности, если они стерильны, то они не могут являться источником единящей силы. Не зря индивидуальности образуются именно в окрестностях сингулярностей, это окрестное силовое поле уплотняет сингулярности, сворачивает их в единое и простое существо индивидуальности. Следовательно, сила единения принадлежит именно поверхности, на которую проецируются фантазмы. Однако Делез специально оговаривает момент, фундаментальный для его теории, а именно, что сингулярности стремятся только и исключительно к частичному, но ни в коем случае ни к универсальному единству 23. Тогда получается, что поверхность смысла, или, как ее называют Сартр и Делез, трансцендентальное поле смысла, несомненно представляющее собой единое целое, направлено только на образование частных единств, то есть направлено на самоотчуждение.

Если сингулярности направлены на осуществление себя в бывающих частных единствах, то скорей всего не следует говорить о едином трансцендентальном поле смысла, ибо, если поле едино, то оно и реализуется как единое. Собственно единое поле — это и есть реализация единого (возможного единого), процесс становления единого; когда единое поле оказывается направленным исключительно на становление частных единств, а не самого себя, процесс реализации единого следует признать искаженным, опровергнувшим самого себя, следовательно, и поле – несуществующим, недействительным. Если настаивать на частных смысловых единствах, то механизмом реализации этих единств было бы кочующее поле частного единства, за пределами которого никакого единства нет. Но Делез утверждает, что "выраженный мир сформирован именно так, что все серии, зависящие каждая от своей сингулярности, сходятся друг к другу"24, иначе говоря, Делез утверждает континуум сингулярностей, непрерывность смыслового поля. Стало быть, частные единства сходятся с другими частными единствами. Тогда следует сделать вывод, что все же, если сингулярности присутствуют в едином трансцендентальном поле смысла, то они должны тяготеть к образованию некой единой и окончательной универсальной индивидуальности, которую бы запечатлевал в зеркале смысла всецелый мир, беспредельный телесный универсум как свой собственный лик, неповторимый в каждый следующий миг своего существования. Итак, поверхность смысла собирает бесконечность мира в целостность Индивидуальности, в единый смысл универсума, данный как Индивидуальность, являющаяся в языке в качестве предистолкованности мира ("язык — всеохватывающая предистолкованность мира" (Г. Г. Гадамер)).

На то, что сфера смысла всегда целостна, указывал Леви-Стросс. Хотя заметим еще раз, что Лик бесконечного и множественного телесного мира, полагающий мир как 1) единство, 2) неповторимость и 3) индивидуальность, не имманентен миру, но обнаруживается лишь на поверхности смысла, которая образована многослойной рефлексией взаимодействия с Другим. То есть, в конечном счете, этот Лик возникает как результат взаимодействия дискретного отдельного-телесного бытия с Другим ему, всеобщим-бестелесным. В самом деле, если неповторимость – свойство, которое возможно относительно самого себя, то индивидуальность может быть лишь в поле как минимум еще одной – другой – индивидуальности. Сартр утверждает, что безличное трансцендентальное поле не имеет формы синтетического сознания личности или субъективной самотождественности, напротив, субъект всегда конституируется25. Всякий раз при высказывании конституируется субъект, и это происходит потому, что при высказывании осуществляется встреча-противостояние высказывающегося с Индивидуальностью мира, данной в плоскости смысла и воплощенной в материи этой плоскости – в языке – как предистолкованностъ мира. Но тогда субъекта высказывания – при посредстве Индивидуальности мира – в конечном счете конституирует Другой. Известно, что именно смысл активирует все остальные —посюсторонние – измерения предложения (сигнификацию, манифестацию и денотацию), связанные с наличными вещами. Смысл – опосредованно присутствующий Другой – таким образом оказывается возможностью и действительностью всех модусов высказывания, которые представляют человеческую индивидуальность на поверхности смысла.

Итак, изначально только Другой знает целостность мира и целостность любого частного бытия, ибо только Другой знает их лицо. Лицо – это поверхность, не то, что есть, но то, что выражает для Другого то, что есть. Чистой поверхности у действительного бытия нет, поверхность бытия как таковая неуловима: она ускользает в глубину; не будучи глубиной, она сливается с ней. Кожа – потому глубочайшее (П. Валери), что она трепещет жизнью глубины, излучает глубину, повествует о ней. "Внешняя поверхность плавно переходит во внутреннюю". Вообще поверхность – результат отношения одного о– пределенного другим бытия к другому, результат взаимо-полагания одного и другого. Телесное бытие, которое выводит метаморфозу на свою поверхность – это уже не претерпевание метаморфозы со стороны бестелесного, а значит не поглощение и не избывание этой метаморфозы в расторжении телесного бытия, что случается, когда метаморфоза осуществляется внутри телесного бытия, а, напротив, присутствие метаморфозы на поверхности бытия – это выражение метаморфозы претерпевающим ее бытием. Именно на поверхности бытие перестает быть чистым объектом и становится субъектом. Психоанализ находит, что индивид вынужден приспосабливаться не только к внешнему, но и к собственному внутреннему миру, ему необходимо постоянно восстанавливать равновесие между внешним и внутренним, стало быть, индивид как таковой, равный самому себе, индивид как субъект самого себя находится не вовне и не внутри себя, а на границе того и другого – на поверхности. Поверхность – место выражения. Функция выражения свидетельствует трансформацию чистой объектности бытия в субъектность, когда чуждое воздействие уже не просто претерпевается и избывается в мучительном расторжении, а встроено в структуру бытия как свое собственное. Выражение – это способ не избывания, но присутствия другого в воспринявшем его бытии. Если чуждое воздействие выходит на поверхность как выражаемое, то оно уже принадлежит имманентной глубине воспринимающего его бытия. Выйдя на поверхность как сокровенное и внутриположенное, изначально чуждое воздействие соотносится с самим собой, возвращается к самому себе как к инородному и внешнеположенному. Предмет, в котором осуществляется соотнесение всеобщего-бестелесного, рассеянного во всех пределах начала, с собой в качестве воплощенного, собирает, фокусирует всеобщее в конечном и конкретном, воплощает и концентрирует бестелесное в рамках телесного, выражает и, таким образом, возвращает "свое-иное" всеобщее-бестелесное во всеобщее-бестелесное как таковое, отчего интенсивность последнего усиливается многократно. Итак, телесное бытие может представлять собой воплощение всеобщего-бестелесного, отражающее всеобщее-бестелесное в само себя. Феномен соотнесения бытия с самим собой древние греки называли "душой" (Платон. Федр. 245 С-Е). Поэтому предмет, в котором происходит соотнесение всеобщего-бестелесного с самим собой, – это предмет одушевленный всеобщим-бестелесным, и как таковой – энтелехия. В энтелехии всеобщее-бестелесное встречается не с другим себе, но само с собой, движет не другое, но само себя, познает само себя.

Энтелехия умна и наполнена интенсивным светом. Энтелехии имеют не только естественное происхождение, но могут быть продуктом человеческого творчества. Предмет-энтелехия создается художником, сознание которого объектно, стало быть, насколько им самим, настолько и помимо него (к примеру, так создавался памятник Петру I в Петербурге скульптором Этьеном Морисом Фальконе). В таких случаях говорят об интенсивном скрытом импульсе, идущем из самого сокровенного бытия, который посредством определенных исполнителей, сознание которых настроено на бессознательное, переходит в действительность в акте энтелехии. Но в чем заключается тайна аутентичного осуществления той или иной энтелехии? Вероятно, в тождественности предмета-энтелехии архетипическому образу; ее неотклоняемое воплощение гарантируется и является следствием непосредственной данности архетипического образа в вещи. Но это значит, что энтелехия принадлежит поверхности сущностей, отделяющей имманентность бестелесного от телесного.