Чтение онлайн

Итак, миф представляет Другого динамически — имитационной деятельностью, деятельностью чистой поверхности — и структурно-совершенной организацией поверхности, структурой "золотого сечения", блестящей аполлонийской конструкцией поверхностей, обращенной в конфигурацию или внешнюю форму.

Такие деятельностные структуры божественного достигают своего совершенства в аполлонийских богах. Античные аполлонийские боги воплощают не телесность в смысле весомой плоти, материальности и вещественности, а телесность как поверхность, как внешнюю форму; они — результат культивирования поверхности, посредством них поверхность достигает чистоты и самодостаточности, не нуждаясь в содержании, имманентности и глубине. Значит, понимая божественное как "другую" пластическую самость, то есть фальсифицируя бестелесное телесностью, аполлонийский миф тем не менее не может осуществить эту фальсификацию вполне, ибо божественное, бестелесное только концентрируется на телесной поверхности и не становится имманентным телесности. Аполлонийские боги — излучающая божественное телесная поверхность, не предполагающая никакого внутреннего содержания. Скорее по наитивной убежденности, нежели дискурсивно, Камилла Палья доказывает происхождение византийского религиозного искусства от античной скульптуры. Ни на византийской, ни на древнерусской иконе, продолжающей византийскую традицию, нет глубины божественного и святого тела, сложноорганизованная стереометрическая поверхность скульптурных изображений греческих богов упрощается до универсальной плоской изобразительной поверхности, полая стереометрия превращается в лик, в знак.

Культ и происходящее от него искусство является человеческой деятельностью по организации поверхностей. Искусство не только происходит от культа, но и подменяет, и, в конечном счете, исчерпывает собой культ, подобно тому, как расхищают архетипический образ человечески созданные, отклоненные в человечество копии этого образа. Кстати, уже олимпийских богов, одних из исторически ранних предметов культа, называют "objet d'art".

Сущностная отсылка к Другому, которую так или иначе утверждает и реализует миф, делает возможным то, что Другой становится истинно принципом человеческого перцептивного поля. Человеческий мир существует не только как организованный по человечеству, но и как организованный по принципу Другого. Поэтому появляется и "другой" античный космос, не внутриполостной, внутренний, замкнутый изнутри, а плоский: "в своем космосе эллины познавали и признавали только передний план при полном внутреннем отрицании вавилонской астрономии звездного неба… и рисовали они только передний план… и переживали тоже только явления переднего плана"31.

Если человеческая самость для грека пластична, телесна, имманентна телесности, то самость божественного достоверно известна лишь как стереометрическая поверхность. И таким образом отношение человеческого и божественного как двух взаимоположенных самостей – это отношение поверхностей. То, что в человеческой самости не поднимается к поверхности, не значится на ней, и не должно подниматься, значиться и восприниматься другим. Невыразимое и без– образное=безобразное должно оставаться сокровенным. Но что же, собственно, является невысказываемым и безобразным? То, что осуществляется по преимуществу внутри – непрерывное становление; трансформация поверхностей вторична и есть запаздывающее следствие внутреннего становления, поверхности упорствуют по отношению к становлению. "Судьба есть слово неподдающейся описанию внутренней достоверности"32. Ямвлих назовет судьбой сплошное внутреннее становление, неразличимую, а поэтому непознаваемую внутреннюю жизнь. В конечном счете неравновесность поверхности и внутреннего содержания, ограниченного и замкнутого этой поверхностью, приведет к концу античный аполлонийский миф.

Но в начале аполлонийского мифа боги из "хтонических" превращаются в классические (Аполлон Дафний обращается в Аполлона Мусагета). Хтонический бог соединяет в себе все: человеческое и нечеловеческое, благодетельное и губительное, причем так, что одно неотделимо от другого, одно есть другое. В рамках предлагаемой концепции хтоническое выражает отнюдь не "первобытное варево зарождения", не "породительное материнское болото" (К. Палья), а претерпевание метаморфозы, поглощение ее своей собственной внутренностью и расторжение телесной самости как результат метаморфозы. Хтоническое – это метаморфоза, не отделенная от своего предмета, подобно тому, как движение трудно отделить от движимого. Поэтому метаморфоза становится чистым страданием телесного, завершающимся его аннигиляцией. Хтонические боги, по существу, страшны для человека.

Классические боги должны были нести избавление от страдания, хотя они и не являлись архетипическими "оберегающими образами". Но бог, представленный в качестве другой самости и в качестве исключительной, совершенной, но все же структуры, все же формы, должен был отныне сам гарантировать сохранность как человеческой самости, так и некоторую сохранность всего телесного, ибо структура в конечном счете является принципом организации телесного, и как таковая должна соотноситься с телесностью, решительно предполагать телесность. Бестелесное, превратившись из субъекта трансформации и рассеяния телесного, в структуру, форму, принцип организации телесного, тем самым обращается в свою противоположность – в субъекта ограничения и стабилизации ограниченного.

С другой стороны, структура, форма, чтобы быть структурой и формой, требует абсолютизации самой себя, то есть требует изъятия себя из отношений взаимополагания телесного и бестелесного. Форма стремится выделиться из процесса формообразования, формотворчества. Абсолютизация формы ведет к рождению из потока бытия, из претерпевания метаморфозы того, кого форма оцеляет, помещает в себя самого, стабилизирует и тем выводит и противопоставляет этому потоку и претерпеванию ("аполлонийское — это линия, проведенная перпендикулярно природе" (К. Палья)) – индивидуальность. Индивидуальность – нечто, претендующее на фиксированность, неизменность; эллинская индивидуальность противостоит потоку становления. Становление же – вечная недостаточность настоящего, которая существует как направление бытия, проявляющееся в феномене времени. Поэтому эллин необходимо должен фальсифицировать время, ибо он сам, будучи индивидуальностью, "был человеком, который никогда не становился, а пребывал"33. Эллин фальсифицировал время в "чистое настоящее", Эон, не имеющий направления, не имеющий внутреннего содержания, распределяющий настоящее между прошлым и будущим, которые объемлет одна и та же индивидуальность; ибо различие между прошлым и будущим делается коварно неуловимым, неразличимым, потому что под прошлое и будущее подводится один знаменатель наличной индивидуальности. Эон – абстрактное время захвативших власть поверхностей.

Античные боги – исключительно индивидуальны. В олимпийских богах эволюция формы, организованной поверхности, достигает высшей точки – совершенства, стало быть, самодостаточности. Самодостаточная форма, обращающаяся индивидуальностью, свидетельствует, что греки смогли зафиксировать, ограничить, остановить, значит, заклясть своих богов, уловить их в предназначенное каждому "броню-тело".

Ницше называет Аполлона "божественным чудным образом принципа индивидуации", "богом индивидуации и границ, налагаемых справедливостью"34. После Ницше уже стала тривиальной мысль о том, что "Аполлон прокладывает пограничные линии, которые составляют цивилизацию". Аполлон фиксирует, оцеляет, о– пределивает, ограничивает и спасает (?).

Принцип индивидуации – это уже принцип отрицательной дизъюнкции: реальность каждой вещи держится на ограничении тотальной реальности, "поскольку часть ее (реальности) вписывается в вещь, а остальное исключается — такова процедура, которая согласуется с "или-или" большой дизъюнктивной посылки и определением объекта в малой посылке посредством одного из членов деления"35. Отрицательная дизъюнкция – условие самотождественности. Когда утвердительная дизъюнкция обращается в отрицательную, тогда мир, ранее бывший организованным по принципу Другого с бесконечным рядом отражающих друг друга поверхностей-зеркал, превращается в мир замкнутых самостей, отделенных друг от друга границами. Граница в таком мире оказывается не другим бытием, полагающим первое бытие и само положенное первым, но поскольку теперь граница должна быть чистым условием самотождественности, то граница становится небытием между двумя самостями, пустотой. "Безграничное количество античных богов — каждое дерево, каждый источник… — обозначает то, что всякий осязаемый предмет. существует самостоятельно, и, следовательно, функционально не подчинен другому"36. Аполлонийские сущности замкнуты на себя, направлены на себя, самодостаточны, строги, помещены в пустоту, необщительны. Аполлон не знает принципа утвердительной дизъюнкции, поэтому справедливо подозревается в гомоэротичности.

Итак, бытие распалось на атомы самостей и оказалось принудительно остановленным в своем стремлении из настоящего, осуществляющем цельность бытия (целое как цель). Таким образом, аполлонийский принцип миропонимания притязал на то, чтобы отменить цельность и направленность бытия, являющиеся следствием непосредственного отношения телесного и бестелесного. Само бестелесное было вынесено из телесного во вне, заклято формой и так напрочь отделено от телесного.

Если другой понимается как еще одна самость, то "другой" открывает некоторый натуральный ряд размноженных самостей, образованный посредством принципа "другой как самость" ("другой как я"). И когда мир представляет собой мир размноженных рядоположенных самостей, то фундаментальный эффект, свойственный этому миру "состоит в различении моего сознания и его объекта… Наполняющий мир возможностями, задними планами, окраинами и переходами, предписывающий возможность пугающего мира, когда я еще не испугался, и, наоборот, возможность обнадеживающего мира, когда я в действительности напуган этим миром; в разных отношениях охватывающий мир, который представлен сам по себе прежде, чем я появился, как-то иначе; создающий внутри мира множество полостей, которые содержат множество возможных миров — это и есть другой"37. Итак, сознание отделено от объекта; когда множество рядоположенных самостей, обратившихся друг для друга как "другой", воспринимают объект, в пределе – мир, то это – разный объект и разный мир: "каждый объект лишается своих качеств в пользу соответствующего субъекта. Свет превращается в глаз и более не существует как свет — теперь это раздраженная сетчатка. Запах становится носом — и весь мир тут же перестает пахнуть..."38. Объект – равная себе самость – подвергается различению в себе самом, разбегается из себя на множественные образы и растаскивается самостями-субъектами, он исчерпывает себя в метаморфозе, которая сопровождает его бегущее касание отдельных человеческих самостей. В таком своем качестве объект служит лишь для фиксации, утверждения множественности автономных субъектов, но дальше, если пропадает объект, то пропадает и данная множественность, стало быть, означенный предел – исчезновение объекта – действительно предел. Принцип "другого как другой самости" – это принцип нетождественности объекта, принцип исчезающего объекта до его полного впитывания разными субъектными самостями, принцип пресуществления объекта в ничто. Протагор: «Мера всех вещей – человек, существующих, что они существуют, а не существующих, что они не существуют» Но объект – это тоже "другой", собственно он и есть подлинно другой в отличие от другого как "другой самости". Следовательно, принцип другого как "другой самости" рассеивает подлинно другое, в действительности противоположное самости. И если другая самость выступает в качестве объекта (одной самости), то другая самость попадает в поле несамотождественности, перестает быть самостью и трансмутируется в ничто. В данном принципе уже заложена его гибель, "преступление обретает наказание в себе самом".