В тридцатиградусный мороз представить светаКонец особенно легко.Трамвай насквозь промерз. Ледовая карета.Сухое, пенное, слепое молоко.И в наших комнатах согреться мы не в силе.Кроваво-красную не взбить в прожилке ртуть.Весь день в РоссииЗа край и колется, и страшно заглянуть.Так вот он, оползень! Они смешны с призывомВ мороз открытыми не оставлять дверей.Сыпучий оползень с серебряным отливом.Как в мире холодно, а будет холодней.Так быстро пройден путь, казавшийся огромным!Мы круг проделали – и не нужны века.Мне всё мерещится спина в дыму бездомномТого нелепого, смешного седока.Он ловит петельку, мешать ему не надо.Не окликай его в тумане и дыму.Я мифологию Шумера и АккадаДней пять вожу с собой, не знаю почему.Всех этих демонов кто вдохновил на буйство?То в плач пускаются, то в пляс.Бог просит помощи, его приводят в чувство.Табличка с текстом здесь обломана как раз.Табличке глиняной нам не найти замену.Жаль царств развеянных, жаль бога-пастуха.Как в мире холодно! Метель взбивает пену.Не возвратит никто погибшего стиха.1978
Подражание древним
Никто не знает флага той страны.В морском порту, где столько полосатыхИ звездчатых, где синие видны,И желтые, и в огненных заплатах,Его лишь нет. Он бел, как облака.Как майская земля, такой он черный.Никто не знает флага, языка,Ландшафт ее равнинный или горный?Никто не знает флага той страны,Что глиняного старше Междуречья.Быть может, все мы там обреченыНа хаттское и хеттское наречье.Никто не знает флага, языка,Он запылен, как кровельщика фартук.Пока мы здесь, пока твоя рукаЛежит в моей, что Иштар нам, что Мардук?Никто не знает флага той страны.Оттуда корабли не приплывали.Быть может, в языке сохраненыПраиндоевропейские детали.Что там, холмы, могучая река?Кого там ценят, Будду или Плавта?Никто не знает флага, языка.Ни языка, ни флага, ни ландшафта.1979
Цезарь, Август, Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон…Сам собой этот перечень лег в стихотворную строчку.О, какой безобразный, какой соблазнительный сон!Поиграй, поверти, подержи на руке, как цепочку.Ни порвать, ни разбить, ни местами нельзя поменять.Выходили из сумрака именно в этом порядке,Словно лишь для того, чтобы лучше улечься в тетрадь,Волосок к волоску и лепные волнистые складки.Вот теперь наконец я запомню их всех наизусть.Я диван обогнул, я к столу прикоснулся и стулу.На таком расстоянье и я никого не боюсь.Ни навету меня не достать, ни хуле, ни посулу.Преимущество наше огромно, в две тысячи лет.Чем его заслужил я – никто мне не скажет, не знаю.Словно мир предо мной развернул свой узор, свой сюжет,И я пальцем веду по нему и вперед забегаю.1979
«Как буйно жизнь кипит на стенках саркофага…»
Как буйно жизнь кипит на стенках саркофага!Здесь и весна, и страсть, и гордый ИпполитС собакой и конем, не сдерживая шага,От мачехи письмо отвергнуть норовит.Стояли долго мы пред мраморным рассказом,Смерть жизнью с четырех сторон окруженаИ льнет к морским волнам, ступеням и террасам,К охоте и любви, за камнем не видна.Там кто-то горько спит – живые только сладкоСпят, – мерно обойдя его со всех сторон,Мы видим: жизнь и смерть – единая двойчатка,На смертном камне мир живой запечатлен.Конюших провести беспечною гурьбою,Кормилицу пригнуть, морской раскинуть вал…Жизнь украшает смерть искусною резьбою,Без смерти кто бы ей сюжеты обновлял?1979
Бог с овцой
Бог, на плечи ягненка взвалив,По две ножки взял в каждую руку.Он-то вечен, всегда будет жив,Он овечью не чувствует муку.Жизнь овечья подходит к концу.Может быть, пострижет и отпустит?Как ребенка, несет он овцуВ архаичном своем захолустье.А ягненок не может постичь,У него на плече полулежа,Почему ему волны не стричь?Ведь они завиваются тоже.Жаль овечек, барашков, ягнят,Их глаза наливаются болью.Но и жертва, как нам объяснятВ нашем веке, свыкается с ролью.Как плывут облака налегке!И дымок, как из шерсти, из ваты;И припала бы к Божьей руке,Да все ножки четыре зажаты.1979
«Когда шумит листва, тогда мне горя мало…»
Когда шумит листва, тогда мне горя мало.Отпряну, посмотрю на зрелый возраст свой;Мне лишь бы смысл в стихах листва приподнимала,Братался листьев шум со строчкой стиховой.О, как я далеко зашел, как затуманен!К вечерней ближе я, чем к утренней заре.Теперь какой-нибудь Филипп АравитянинМне ближе, может быть, чем мальчик во дворе.Ветрами ли, песком, враждой ли исцарапан,Изъевшей ли висок частичкой бытия,Глядит поверх голов солдатский император,И складочка у губ от горького питья.Но так листва шумит, что, чем бы ни томилаЖизнь, весело сидеть за письменным столом.На зло найдется зло, да и на силу сила,И я – про шум листвы, а вовсе не о том.1979
Сон
В палатке я лежал военной,До слуха долетал троянской битвы шум,Но моря милый гул и шорох белопенныйВесь день внушали мне: напрасно ты угрюм.Поблизости росли лиловые цветочки,Которым я не знал названья; меж камнейТо ящериц узорные цепочкиСверкали, то жучок мерцал, как скарабей.И мать являлась мне, как облачко из моря,Садилась близ меня, стараясь притушитьПрохладною рукой тоску во мне и горе.Жемчужная на ней дымилась нить.Напрасен звон мечей: я больше не воюю.Меня не убедить ни другу, ни льстецу:Я в сторону смотрю другую,И пасмурная тень гуляет по лицу.Триеры грубый киль в песок прибрежный вдавлен —Я б с радостью отплыл на этом корабле!Еще подумал я, что счастлив, что оставлен,Что жить так больно на земле.Не помню, как заснул и сколько спал – мгновеньеИль век? – когда сорвал с постели телефон,А в трубке треск, и скрип, и шорох, и шипенье,И чей-то крик: «Патрокл сражен!»Когда сражен? Зачем? Нет жизни без Патрокла!Прости, сейчас проснусь. Еще раз повтори.И накренился мир, и вдруг щека намокла,И что-то рухнуло внутри.1980
«На выбор смерть ему предложена была…»
На выбор смерть ему предложена была.Он Цезаря благодарил за милость.Могла кинжалом быть, петлею быть могла,Пока он выбирал, топталась и томилась,Ходила вслед за ним, бубнила невпопад:Вскрой вены, утопись, с высокой кинься кручи.Он шкафчик отворил: быть может, выпить яд?Не худший способ, но, возможно, и не лучший.У греков – жизнь любить, у римлян – умирать,У римлян – умирать с достоинством учиться,У греков – мир ценить, у римлян – воевать,У греков – звук тянуть на флейте, на цевнице,У греков – жизнь любить, у греков – торс лепить,Объемно-теневой, как туча в небе зимнем,Он отдал плащ рабу и свет велел гасить.У греков – воск топить и умирать – у римлян.1980
«Как пуговичка, маленький обол…»
Как пуговичка, маленький обол.Так вот какую мелкую монетуВзимал паромщик! Знать, не так тяжелБыл труд его, но горек, спора нету.Как сточены неровные края!Так камешки обтачивает море.На выставке всё всматривался яВ приплюснутое, бронзовое горе.Все умерли. Всех смерть смела с земли.Лишь Федра горько плачет на помосте.Где греческие деньги? Все ушлиВ карман гребцу. Остались две-три горсти.1981
Флейтист
Откуда родом бронзовый флейтист?Мне флейты родниковый снится голос.Не с Крита ли, который так дуплистИ вытянут? Эвбея, Скирос, Родос…Он голову чуть набок наклонил.Он видит, что и звезды звуку рады.Он думает: кто в море накрошил,Как в миску с супом, черствые Спорады?Других вопросов он не задает.Кто флейту изобрел, ему известно.Упала к нам с озвученных высот —Теперь на ней играют повсеместно.Кинь что-нибудь – мы подберем с землиИ к надобностям смертным приспособим.Он ерзает, и руки затекли,И холодно, и смотрит исподлобья.Но, выщербленный, он не видит насЗа скважистыми, как скала, веками.А палец в круглой дырочке увяз,И жизнь согрета теплыми губами.1981
«В полуплаще, одна из аонид…»
В полуплаще одна из аонид —Иль это платье так на ней сидит? —В полуплюще, и лавр по ней змеится.«Я чистая условность, – говорит, —И нет меня», – и на диван садится.Ей нравится, во-первых, телефон:Не позвонить ли, думает, подружке?И вид в окне, и Смольнинский район,И тополей кипящие верхушки.Каким я древним делом занят! Что жВсё вслушиваюсь, как бы поновееСказать о том, как этот мир хорош?И плох, и чужд, и нет его роднее!А дева к уху трубку поднеслаИ диск вращает пальчиком отбитым.Верти, верти. Не меньше в мире зла,Чем было в нем, когда в него внеслаТы дивный плач по храбрым и убитым.Но лгать и впрямь нельзя, и кое-какСказать нельзя – на том конце цепочкиНас не простят укутанный во мракГомер, Алкей, Катулл, Гораций Флакк,Расслышать нас встающий на носочки.1983