Перевалив через Альпы, варварский городокПроезжал захолустный, бревна да глина.Кто-то сказал с усмешкой, из фляги отпив глоток,Кто это был, неважно, Пизон или Цинна:«О, неужели здесь тоже борьба за властьЕсть, хоть трибунов нет, консулов и легатов?»Он придержал коня, к той же фляжке решив припасть,И, вернув ее, отвечал хрипловатоИ, во всяком случае, с полной серьезностью: «БытьПредпочел бы первым здесь, чем вторым или третьим в Риме».Сколько веков прошло, эту фразу пора б забыть!Миллиона четыре в городе, шесть – с окрестностями заводскими.И, повернувшись к тому, кто на заднем сиденье спит —Укачало его, – спрошу: «Как ты думаешь, изменилсяЧеловек или он всё тот же, словно пиния и самшит?»Ничего не ответит, решив, что вопрос мой ему приснился.1983
«Пришлось спасаться вплавь, при том что записные…»
Пришлось спасаться вплавь, при том что записныеОн книжки над водой держал в одной руке —Так пишут Аппиан, Плутарх и остальныеИсторики, – а плащ оставил на песке,Бог с ним, с плащом, пускай пурпурный достаетсяВрагу, зато его записки спасены,А в них – труды и дни, походы полководца,Превратности судьбы, подробности войны.Мне нравится здесь всё: и верный этот выборМеж словом и плащом, и гладкая вода,Как скатерть без морщин, и то, что он, как рыбаВ воде, так долго плыл и точно знал куда.Слова имеют смысл, слова всего прочнее,Не гаснет их узор, не блекнет их канва.А плащ – что плащ? Истлел, сначала пламенея,Потом едва светясь, ни пурпура, ни шва.2008
«На вопрос, какой вид смерти лучше…»
На вопрос, какой вид смерти лучше,Он ответил: самый неожиданный!Я не знаю, так ли это. ТучиМедленно сгущаются, раскиданыПо небу – и привыкаешь нехотяК мысли о грозе: тускнеют горы,Тени по морской бегут поверхностиИ ведутся глуше разговоры.А случись внезапно то же самое:Грянь гроза, как выстрел у подъезда,Расступись земля могильной ямою,Распахнись бессмысленная бездна,Окружи предатели, преследователи,Он и умер так: подкралась банда…Надо было бы спросить у Кеннеди,Может быть, у Франца-Фердинанда.2008
Перед статуей
В складках каменной тоги у Гальбы стоит дождевая вода.Только год он и царствовал, бедный,Подозрительный… здесь досаждают ему холода,Лист тяжелый дубовый на голову падает, медный.Кончик пальца смочил я в застойной воде дождевойИ подумал: еще заражусь от него неудачей.Нет уж, лучше подальше держаться от этой кривой,Обреченной гримасы и шеи бычачьей.Что такое бессмертие, память, удачливость, власть, —Можно было обдумать в соседстве с обшарпанным бюстом.Словно мелкую снастьНатянули на камень – наложены трещинки густо.Оказаться в суровой, размытой дождями стране,Где и собственных цезарей помнят едва ли…В самом страшном своем, в самом невразумительном снеНе увидеть себя на покрытом снежком пьедестале.Был приплюснут твой нос, был ты жалок и одутловат,Эти две-три черты не на вечность рассчитаны были,А на несколько лет… но глядят, и глядят, и глядят.Счастлив тот, кого сразу забыли.1981
«Каморка лифта тащится, как бы везет в гору…»
Каморка лифта тащится, как бы везет в гору,Скрипя; в сравненье с теми, кто живет низко,Я – горец; стадо коз мне завести впору,Пасти над краем пропасти их, не боясь риска.Когда Катулл во Фригию попал в свитеНаместника, он видеть мог пейзаж вродеТого, что мы в окошечко с тобой видим.Скалистый мрачный срез; очнись: сейчас сходим.Французский ключ вставляется в замок просто.Но знаешь, иногда мне жизнь моя страннойИ непривычной кажется: в ее гнездаИ щели не попасть боюсь, как тот пьяный.Жизнь тесная, крутая, но другой – нету.Какая есть, такую и любить будем.Откроем дверь, зажмуримся. Любовь к свету,Должно быть, в прежней жизни внушена людям.Не знаю, кто печалится, а я – весел.О, лишь бы за окном синел родной город!Душа намного старше этих стен, кресел,Комода – века два ему, он так молод!1985
«Представь себе: еще кентавры и сирены…»
Представь себе: еще кентавры и сирены,Помимо женщин и мужчин…Какие были б тягостные сцены!Прибавилось бы вздора, и причинДля ревности, и поводов для гнева.Всё б страшно так переплелось!Не развести бы ржанья и напеваС членораздельной речью – врозь.И пело бы чудовище нам с ветки,И конь стучал копытом, и доброИ зло совсем к другой тогда отметкеВздымались бы, и в воздухе пероКружилось… Как могли б нас опорочить,Какой навлечь позор!Взять хоть Улисса, так он, между прочим,И жил – как упростилось всё с тех пор!1983
«Надгробие. Пирующий этруск…»
Надгробие. Пирующий этруск.Под локтем две тяжелые подушки,Две плоские, как если бы моллюскИз плотных створок выполз для просушкиИ с чашею вина застыл в руке,Задумавшись над жизнью, полуголый…Что видит он, печальный, вдалеке:Дом, детство, затененный дворик школы?Иль смотрит он в грядущее, но тамНе видит нас, внимательных – еще бы! —Доступно человеческим глазамЛишь прошлое, и всё же, крутолобый,Он чувствует, что смотрят на негоИз будущего, и, отставив чашу,Как звездный свет, соседа своегоНе слушая, вбирает жалость нашу.1985
Аполлон в траве
В траве лежи. Чем гуще травы,Тем незаметней белый торс,Тем дальнобойный взгляд державыБеспомощней; тем меньше славы,Чем больше бабочек и ос.Тем слово жарче и чудесней,Чем тише произнесено.Чем меньше стать мечтает песней,Тем ближе к музыке оно;Тем горячей, чем бесполезней.Чем реже мрачно напоказ,Тем безупречней, тем печальней,Не поощряя громких фразО той давильне, наковальне,Где задыхалось столько раз.Любовь трагична, жизнь страшна.Тем ярче белый на зеленом.Не знаю, в чем моя вина.Тем крепче дружба с Аполлоном,Чем безотрадней времена.Тем больше места для души,Чем меньше мыслей об удаче.Пронзи меня, вооружиПчелиной радостью горячей!Как крупный град, в траве лежи.1989
«Две маленьких толпы, две свиты можно встретить…»
Две маленьких толпы, две свиты можно встретить,В тумане различить, за дымкой разглядеть,Пусть стерты на две трети,Задымлены, увы… Спасибо и за треть!Отбиты кое-где рука, одежды складка,И трещина прошла, и свиток поврежден,И все-таки томит веселая догадка,Счастливый снится сон.В одной толпе – строги и сдержанны движенья,И струнный инструмент поет, как золотойЛуч, боже мой, хоть раз кто слышал это пенье,Тот преданно строке внимает стиховой.В другой толпе – не лавр, а плющ и виноградныйТопорщится листок,Там флейта и свирель, и смех, и длится жадныйТам прямо на ходу большой, как жизнь, глоток.Ты знаешь, за какой из них, не рассуждая,Пошел я, но – клянусь! – свидетель был не разТому, как две толпы сходились, золотаяДрожала пыль у глаз.И знаю, за какой из них пошел ты, бедныйПриятель давних дней, растаял вдалеке,Пленительный, бесследныйПроделав шумный путь в помятом пиджаке…1989
«Дорогой Александр! Здесь, откуда пишу тебе, нет…»
Дорогой Александр! Здесь, откуда пишу тебе, нетНи сирен – ах, сирены с безумными их голосами! —Ни циклопов, – приветОт меня им, сидящим в своих кабинетах, с глазамиВсё в порядке у них, и над каждым – дежурный портрет.Нет разбойников, нимф,Это всё – на земле, как ни грустно, квартиры и гроты;Что касается рифм,То, как видишь, освоил я детские эти заботыНа чужом языке, вспоминая прилив и отлив.Шелестенье волны,Выносящей к ногам в крутобедрой бутылке запискуИз любимой страны…Здесь, откуда пишу тебе, море к закатному дискуЛьнет, но диск не заходит, томят незакатные сны.Дорогой Александр,Почему тебя выбрал, сейчас объясню; много ближе,Скажешь, буйный ко мне Архилох, семиструнный Терпандр,Но и пальме сосна снится в снежной красе своей рыжей,А не дрок, олеандр.А еще потомуВыбор пал на тебя, нелюдим, что, живя домоседом,Огибал острова, чуть ли не в залетейскую тьмуЗаходил, всё сказал, что хотел, не солгал никому —И остался неведом.В благосклонной тени. Но когда ты умрешь, разберутВсё, что сказано: так придвигают к глазам изумруд,Огонек бриллианта.Скольких чудищ обвел вокруг пальца, статей их, причудНе боясь: ты обманута, литературная банда!Вы обмануты, стадом гуляющие женихи.И предательский лотосНе надкушен, с тобой – твоя родина, беды, грехи.Человек умирает – зато выживают стихи.Здравствуй, ласковый ум и мужская, упрямая кротость!Помогал тебе Бог или смуглые боги, как мне,Выходя, как из ниши, из ямы воздушной во сне,Обнимала прохлада,Навевая любовь к заметенной снегами стране…Обнимаю тебя. Одиссей. Отвечать мне не надо.1989
«Мы останавливали с тобой…»
Я список кораблей прочел до середины…
О. Мандельштам
Мы останавливали с тобойКаретоподобный кэбИ мчались по Лондону, хвост трубой,Здравствуй, здравствуй, чужой вертеп!И сорили такими словами, какОксфорд-стрит и Трафальгар-сквер,Нашей юности, канувшей в снег и мрак,Подавая плохой пример.Твой английский слаб, мой французский плох.За кого принимал шоферНас? Как если бы вырицкий чертополохНа домашний ступил ковер.Или розовый сиверский иван-чайВброд лесной перешел ручей.Но сверх счетчика фунт я давал на чай —И шофер говорил: «О’кей!»Потому что, наверное, сорок летНам внушали средь наших бед,Что бессмертия нет, утешенья нет,А уж Англии, точно, нет.Но сверкнули мне волны чужих морей,И другой разговор пошел…Не за то ли, что список я кораблей,Мальчик, вслух до конца прочел?1991