Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 51. Марк Розовский
Шрифт:
Рассказывают, что Гименей, сын Спермы и Герпеса, на восьмидесяти трех кораблях привез на Кипр свои гениталии и преподнес их в дар царице Эрекции, после чего тотчас отплыл в Дельфы, где и кончил.
Иоганн-Вольфганг Гёте
Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на работу пешком или на трех видах транспорта!
Зигмунт Фрейд
Спрячьте Ваше ЛИБИДО в Ваше ОНО, уберите Ваш ТОТЕМ из Вашего СВЕРХ-Я, сублимируйте Ваш пенис в тряпочку, испытайте детский СТРАХ перед Вашим ЭДИПОВЫМ КОМПЛЕКСОМ — и Вас никогда не будут судить за изнасилование!
Даниил Хармс
Иван Топорыжкин пошел на охоту, А я про него стишок написал. Иван как бревно провалился в болото, А я арестован и классиком стал.A.П. Чехов
Имение в поле, гостиная с колоннами, вишневый сад в детской. Вечер. Скоро рассвет. Но солнца никогда не будет.
АНДРЕЙ. Город наш на двести жителей, и все едят, пьют, спят, потом умирают.
ЛОПАХИН (входит). Я поел. (Уходит.)
ИВАНОВ (входит). Я выпил. (Уходит.)
ВОЙНИЦКИЙ (входит). Я поспал. (Уходит.)
ТРЕПЛЕВ (входит). Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в подземелье, и, что бы этот Чехов ни писал о нас, все это мрачно и может огорчить маму. (Идет в правую дверь и застреливается.)
АНДРЕЙ. Ну, вот… А я вам что говорил?
Занавес.
B. Шекспир Хамлет
(в переводе на классиков марксизма-ленинизма)
Полночь в XX веке. Где-то вдалеке бьют куранты.
ПРИЗРАК (весь в красном, во френче и сапогах, с усами). Брожу по Европе, а меня никто не узнает.
ХАМЛЕТ (вежливо). Пшел вон, папаша, с мировой сцены!
Похоронный марш.
Уходят, унося с собой в историю 95 миллионов трупов, после чего радостно звучит новый гимн бывшего Советского Союза.
Виктор Пелевин
Недалеко от меня фыркнула лошадь. В ней чувствовался стиль.
— Не читается? — спросил Чапаев.
— Пустота.
Соединенные вместе в диалектическую диаду эти два последние слова явились поводом для нереально реального романа, Автор которого не дает интервью и не фотографируется.
— Почему? — спросил я Чапаева.
— Для рекламы, Петька, для рекламы.
Новое поколение «Я», выбравшее СПИД, наркотики и рекламу, наверняка прочитает в Интернете этот роман, написанный за десять минут на салфетке и не имеющий никакого отношения ни к барону Юнгерну, ни к буддизму, ни к суггестивному балансу в жизни насекомых, чей солипсизм, эгопупизм и постмодернизм здесь (то есть «нигде») приобретет чисто метамифологические черты и поможет рассказать нам монгольскую историю о Вечном Возвращении в литературное кабаре, которое окажется семнадцатой литературной психбольницей.
Мы встретим здесь (то есть «везде») метаморфологического быка Шварценеггера, просто Марию и не просто Котовского, а Григория Ивановича, Тимура Тимуровича, Кавабату и умно поговорим с ними про Китай, Россию, Японию и про то, что находится в центре черного бублика (то есть в «тексте»).
Ом мани падме хум. Что в переводе на русский означает: урган джамбон тулку ПООБ. Что, в свою очередь, переводится как Пелевин.
— В нем чувствуется стиль, — сказала лошадь Чапаева.
— И чего еще?
— Пустота.
Иосиф Бродский
Я входил вместо собаки в будку, Жил в городе вкуса окаменевшей водки. Целовал девушку в искусанную комарами губку, В дудку дул, грыз хвост ржавой селедки. Я у Анны Андреевны сидел за чаем, В тот момент КГБ уже замечаем, С Рейном дружил, пил кофе с конвойными. Мой пиджак распорот всякими войнами… Я храпел и пел, лежа на чужой кушетке, Словно райская птица, в золоченой клетке. Я четырежды болел гриппом и семь раз фурункулезом. Мой диагноз — Поэт и в жару, и в морозы. Я одиннадцать раз ел форель и трижды угря. Полночи встречался со стриптизершей Асей. Не зря. Никогда не сидел у реки. Ждал погоды у моря. Вдохновляли меня мужики (маршал Жуков) и горе. Я горел и шипел, жарясь на сковородке, Спал во фраке черт знает с кем в бараке, На леднике обнимался с летчиком Коккинаки И гармонию Моцарта слышал в скрипе лебедки. Я могу погладить, могу и поранить. Из забывших меня можно составить «Память». Я слонялся по полюсу в модной майке. Меня знает Гринич и турок с Ямайки. Скоро кончится век. А я раньше. Лучше в баре «Самоваре» утонуть, чем в Ла-Манше. Я страну свою бросил, но Родину я не кинул. Из меня мой вопль сам я взял и вынул. Но копыт погони слышал цок и топот, После чего я и перешел на шепот. Тут-то и был услышан. Теперь я с вами. Мой портрет в стекле, в венецианской раме. Что же вам напоследок сказать о жизни? Не важна мне с Нобелем солидарность. Но ко всем, кто дал мне жить при капитализме И не дал мне при социализме. Чувствую благодарность.Жюль Верн
Айртон остановил фургон, и все вышли на землю Антарктиды. Горячий ужин, приготовленный из льда местного айсберга, содействовал хорошему настроению и беседе.
— Почему здесь так пустынно? — спросила леди Гленарван.
В ту же секунду на путешественников напали индейцы, одетые в тюленьи шкуры, которые и по сей день продаются в магазинах Парижа и Лондона.
— Полчища свирепых авантюристов прибыли сюда в прошлом веке и опустошили эти золотоносные пространства, — ответил Паганель, когда атака дикарей была отбита, и с трудом отделил нос ком ботинка прилипший к подошве другого башмака слиток.
— А имеются ли здесь свиньи? — поинтересовался Мак-Наббс.
— Повымерли все. Остались одни пингвины.
— Сколько?
— Семь миллионов сто три тысячи сорок семь, Мак-Наббс.
В этот момент откуда ни возьмись прямо с полюса налетели туземцы племени Пуку-Кеке и взяли путешественников в плен.
— Ты моя жена! — сказал вождь Пуку-Кеке и ткнул пальцем грудь Элен.
Гленарван выстрелил и убил вождя. Туземцы тотчас разбежались в сторону своего полюса.
— Какой здесь чудесный воздух! — воскликнула Элен.
— 60 градусов в тени! — радостно сообщил Паганель.
— Не вижу здесь никакой тени, — заметил майор.
— Это потому, что здесь никогда не бывает солнца.
Географ обманывал: солнце в Антарктиде бывало, но только на картинах художников. В этот момент Айртон сделал очередную подлость, но ее никто не заметил из-за того, что все были увлечены москитами, за которыми гналось стадо бизонов.
— Хочу киви-киви, — заплакала Мери Грант.
— Это что такое? — спросил Паган ель и упал в пропасть.
Все бросились за ним. А пираты за всеми. Но когда Айртон перестрелял всех пиратов из своего карабина, стало ясно, что беглый каторжник опаснее, чем убитый разбойник.
— Киви-киви — птичка величиной с муху цеце — занимается людоедством, — продолжил Паганель. — В природе слабейший иногда оказывается страшнее сильнейшего.
— Это очень интересно! — сказала Элен и, зевнув, пошла спать в палатку.
— Ваша Антарктида напоминает мне Швейцарию, — сказал Мак-Наббс. — Но это не причина прерывать путешествие.