Антология Сатиры и Юмора России XX века. Том 51. Марк Розовский
Шрифт:
— Я, между прочим, однажды ехал с Федором Михайловичем в одной электричке, — сказал Жучкин, — он сидел там у окна и читал глянцевый журнал «Голые бабы» под редакцией Свидригайлова и все хихикал да в затылке чесал — как этакое огромное счастье столь хорошо построено на слезинке ребенка.
— А я Федора Михайловича в городском туалете у метро «Сокольники» встретил, — сообщил Лыков, — разговорились по-российски о вечном у писсуаров. То да се… Он мне свои русофильские идейки начал толкать, считая, что наша объевропеющаяся верхушка азиатствующего большинства все хочет соединить гейдельберговскую образованность с пензенской самобытностью и татаро-монгольской вольницей, перемешанной с чисто литовским экстремизмом нашего казачества, а я ему — его ж словами: до чего широк человек, я бы сузил, то бишь сначала надо, чтобы пиво бадаевское, которое мы сейчас из себя льем, хоть на чуть приблизилось бы к качеству баварского, а потом уж давайте, господа-товарищи, мировые проблемы решать.
— Не знаете, братцы, вы русского человека! — вмешался тут Гозенпуд. — Вот я с Федором Михайловичем в лифте нос к носу надысь столкнулся.
«Вам на какой?» — спрашиваю, приготовив на кнопке палец. «Мне в подполье!» — отвечает. Ну, думаю, если сам Достоевский не знает, где верх, где низ, то мне и подавно «все дозволено»: сегодня же от жены сбегу к Сонечке Шоколадкиной на часок-другой — побесовствуем!
Тут под банку зашел подслушавший весь этот интеллигентский бред наш истопник Слава — то ли не в меру трезвый, потому что злой, то ли злой, потому что не в меру трезвый.
— Эт-то что? — говорит. — Это все новая московская философия!
И погасил свет, при котором мы сейчас это читаем.
Сэлинджер. Над пропастью во лжи
Я ужасный лгун. Иду в школу, а сам иду к проститутке. Школа у нас гадкая, но гнусная. Я в ней учусь, но меня из нее вытурили. Все вокруг врут.
— Разрешите представиться, — говорю, — Джим Стил.
А на самом деле я Холден Колфилд.
Салли блондинка, а на самом деле проститутка.
Она снимает свое грязное платье, и я вижу — под мерзким лифчиком у нее что-то подлое подложено. Этот сучий лифчик я стаскивал в течение часа, потому что не мог, очень нервничал. При этом вспомнил дрянную книжку про одного скотинообразного утонченного мосье Блоншара, который говорил, что тело женщины — клавикорда и надо быть прекрасным музыкантом, чтобы заставить его звучать. Вот такое дерьмо.
— Знаете что, — говорю я ей, — я вам заплачу, только чтоб у нас с вами ничего не было.
— А в чем дело? — спрашивает она и грязно садится ко мне на колени.
— Да ни в чем. Я тут недавно в пропасть упал и сделался импотентом.
— А что поломал?
— Клавикорду, — говорю. — В спинном мозгу.
— Ну, давай-ка, — говорит она.
Я дал ей пять вонючих долларов за то, что у нас ничего не было. А она недовольна:
— Цена десять.
Жуткая блондина. А когда голая — еще хуже. Была бы старая, толстая, намазанная проститутка, было бы лучше.
— У меня уйма денег, — сказал я, — но я могу только пять.
— Дай пять, — сказала она. — Еще.
Я ей не дал, потому что за что ей давать, если она не дала.
Мы попрощались. Когда она ушла, я долго сидел в своем паршивом кресле и, как идиот, думал, до чего вокруг все поганые, кроме Иисуса Христа.
На душе было отвратительно, омерзительно, гнусно, гадко, подло, пошло и жутко, но гораздо лучше, чем вся эта паршивая давидкопперфилдовская муть.
Андрей Белый. Петербурх
Добежавши с прискоками до туалета, Николай Аполлонович заколотился в закрытую дверь и просунулся носом — до надсаду, до хрипу:
— Пустите.
И — «Ааа…ааа…ааа…».
Он упал перед дверью уборной. Эти двадцать четыре часа…
Ввиду нараставших событий он пустил в штаны тонкую струйку конфетти.
Наконец дверь отворилась и — вышло тело, горящее фосфором, — Анна Петровна или Зоя — в такие моменты разжижается человеческий мозг — тень порхнула в провалище коридора, — через нос, по губам уползало пятно таракана.
А Николай Аполлонович Аблеухов-сын очутился в том месте — о, ни с чем не сравнимое место! — улепетнул в это место и сразу воссел на нимбовый круг стульчака, поджимая желтевшие ножки к груди, не подобрав лямки, повисшие к полу, — один-одинешенек, на огненном фоне горящей Российской империи — геморроидальный юноша, непробритый, нечесаный, просутулившийся, согнутый в позу орла не для золотомундирного мужа; и врезались тени: поворот головы, потный лоб, губы, бачки — на лице, бачок — на стене, скользкие трубы и глаза, как расплавленный цинк. Грохнуло. Бзд…
Желтовато-лимонные клубы вырвались наружу. Неизмеримости полетели, складываясь в пирамиду. Все это время он читал здесь «Логику» Милля и философа Сковороду. Бзд… ох-х…
— Бомба!
— Ай!
— Разорвалась! — слышалось из коридора.
Набежали лакеи там. Он голову бросил в руки,
лишился чувств, коридор — просинел, коридор — просерел… И — ставим тут точку.
К.С. Станиславский. О критике
Критика так же влияет на положение в театре, как астрономия — на положение звезд.
Александр Блок
Россия, нищая Россия, Мне джипы черные твои И «Мерседесы» легковые — В расхлябанные колеи — Как слезы первые любви!.. — Дорогой длинной мчатся звонко Без милицейского свистка — Уж лучше бы была бы конка Да песнь глухого ямщика!В.В. Розанов. Из заметок антисемита
Христос никогда не смеялся. И это самое убедительное доказательство, что Христос не был евреем.
Николай Гумилев. Канцона о конце
Сегодня, я вижу, особенно бледен твой вид, И в Африке даже верблюда подобного нет. Послушай: далеко-далеко на острове Крит Изысканный бродит Поэт. Его чувство меры, пожалуй, не знает границ, Его грациозный узор как волшебный фантазм. Пред ним водопады кипящие падают ниц, И жизнь нереальная глушит реальный маразм. Но страшная в джунглях давно уж охота идет. Убита веселая зебра, повешен за ногу павлин, И даже сам лев поупрятался в мраморный грот. Поэт, ты один… Ты в джунглях живой лишь один… Везде тишина. Не слышно ни воя гиен, Ни топота грозных вчера носорожьих копыт… Стада обезьян перебиты… Везде лишь разруха и тлен. Все спит по-мертвецки. Все замертво, намертво спит. Нет щебета в небе, и все ягуары молчат, Жираф, как подкошенный, пал, и лиана горит. Ах, сколько же крови пролито у озера Чад, Которое стало у нас почему-то островом Крит. Охотники злы. Не из сказки они к нам пришли. Их стрелы остры и испачканы соком отрав. Поймали Поэта в свои роковые силки Средь пальм под луною, где запах немыслимых трав. В трагическом нашем, тропическом нашем саду Сейчас воцарился желанный туманный покой. Ты плачешь?.. Послушай… Давно, в 21-м году Поэт был расстрелян ЧеКой.Андрей Платонов. Сокровенный котлован
Моя фамилия Дерьменко. Идет она от речки Дерьмовой, на берегу которой стоит наша деревня Дермищево, и от нашего бывшего помещика Дермигорева, чья прапрапрабабка жила в гареме у татарского хана Дерьмомлыка-бея, велевшего русским женам насыпать горстями курган дерьма после поражения его войска под Дерьмоградом.
На месте этого кургана умными губернскими властями решено было рыть революционный котлован имени Ильича, хотя революция шла сюда пешим шагом.