Чтение онлайн

Место объективного анализа заняли пропагандистские реляции в пользу победившего пролетариата. Реальные недостатки, а то и серьезные промахи властей стали все больше замалчиваться. Героический пафос созидания и построения нового общества перевешивал научные доводы и убедительность эмпирических фактов. Чувствуется изменение методологических установок научного исследования: факты просеиваются, на поверхности остаются лишь те, что подтверждают преимущества социализма. Фактические свидетельства о реальных проблемах и кризисе подаются как показатели временных затруднений, переживаемых советским строем. Затруднений, которые, – в этом практически все авторы искренне уверены, – будут вскоре успешно преодолены. Таким образом, социально-экономическим проблемам начал придаваться эпизодический характер.

На этом фоне резко выделяется группа исторических работ, посвященных дореволюционному прошлому страны, в частности оплате труда, характеру и содержанию работы и др. Бичуя пороки крепостного строя, советские ученые говорят о структурном кризисе общества, неизбежности и неустранимости социально-экономических деформаций и кризисов при капитализме. Как только те же или другие авторы переходят к описанию текущих событий, их настроение, пафос и целевые установки резко меняются. Трудности кажутся уже незначительными, а проблемы преодолимыми.

Изменение методологических установок в последующие годы, прежде всего в послевоенный период, станет еще более глубоким, можно сказать – необратимым. и то, что в 1920-е годы было покрыто некоторым ореолом романтики, искренним восхищением победившим пролетариатом, в 1960–80-е годы превращается в натуженный «ура-патриотизм». Искреннее восхищение сменяется усталым служением теперь уже гегемону, сочувствие угнетенным – раболепием перед власть имущими. Принцип партийности окончательно вытесняет веберовский принцип свободы от оценок. Тенденция подмены научных критериев классовыми, только еще обозначавшаяся в 1920-е годы, переросла в объективную закономерность, регулирующую научный поиск, в 1980-е годы.

В 1920-е годы теоретические основы науки управления понимаемой широко – от управления всем народным хозяйством до руководства отдельным предприятием, государственным учреждением и деревенским хозяйством – развивали такие крупные ученые, как А. Чаянов, Н. Кондратьев, С. Струмилин, А. Гастев, А. Богданов. Каждый из них представлял собой неповторимую индивидуальность, яркий исследовательский и публицистический талант, оставивший заметный след в истории. Не менее яркими фигурами представлен и второй эшелон управленцев – Ф. Дунаевский, Н. Витке, П. Керженцев, А. Журавский, О. Ерманский, если к ним вообще применимо понятие «второго эшелона». Они проводили серьезные научные исследования, публиковали книги и статьи, возглавляли институты и комитеты, выступали пропагандистами нового стиля управления. Сюда можно причислить плеяду крупных психологов, занимающихся психотехникой, профессиональным отбором, изучением человеческого фактора. Это В. Бехтерев, А. Кларк, А. Лурия. Практическими проблемами управления вплотную занимались видные политические деятели – В. Куйбышев, Н. Бухарин, Ф. Дзержинский. Одним из лидеров нового поколения стал А. К. Гастев.

Значительная часть Антологии посвящена бюджетным исследованиям, которые в 1920-е годы были ориентированы не на крестьянство, а на рабочий класс. Г. Полляк, представленный в первом томе Антологии работой по социологии профессий, во втором томе выступает с работой по бюджетам. Нельзя сказать, чтобы бюджетная тематика являлась самой распространенной или модной, но большое количество работ в те годы, посвященных изучению уровня жизни населения с помощью бюджетной методологии, – последняя страница истории социологии бюджетов как отрасли экономической социологии. В 1960–80-е годы акценты резко смещаются с изучения уровня жизни на исследование образа жизни, построенных исключительно на анализе распределения времени в течение суток. Переакцентовка с рублей на часы – вовсе не безобидный в научном плане шаг. Он знаменовал уход от самых острых и опасных тем к самым рутинным, зато безопасным проблемам, разрыв научной традиции, потерю завоеванных позиций. Неслучайно, что возвращение к проблемам бедности и неравенства в 1990-е годы у отечественных социологов произошло как бы с чистого листа: статистическая база, созданная в до- и постреволюционный период, оказалась невостребованной, так как сравнивать тогдашние показатели уровня жизни было уже не с чем (в 1990-е годы статистики, широкомасштабной и объективной, по бедности не сформировалось).

Зато можно сравнивать проблемы безработицы в 1920-е и 1990-е годы. В этом плане Антология предоставляет благодатный материал: здесь и статистика безработицы, и бюджеты безработных, и так называемый институт трудового посредничества, т. е. биржи труда, трудности и результаты их работы. Вообще проблемы подбора, тестирования, аттестации и распределения персонала, составляющие ныне предмет самостоятельной области знания – управления персоналом, в 1920-е годы являлись не менее актуальными, чем в 1990-е.

К этому разделу примыкает блок вопросов, связанных с оплатой труда и трудовыми конфликтами. Обе темы тесно увязаны между собой. Оказывается, что невыплаты заработной платы выступали одной из важнейших причин возникновения трудовых конфликтов 20-е и 90-е годы ХХ столетия. А если заглянуть глубже, то задержки и невыплаты служили причиной конфликтов, забастовок и бунтов аж-то в ХVIII веке. Заглянуть в глубь истории во втором тому позволят статьи, переопубликованные из журнала «Архив истории труда». Он выпускался созданной в 1921 г. Ученой Комиссией по исследованию истории труда в России при Петроградском совете профсоюзов, в состав которой вошли Юл. Гессен, И. М. Кулишер, С. Ф. Платонов, А. Е. Пресняков, А. С. Путилов, Е. В. Тарле, Г. В. Цыперович, С. В. Фарфоровский, Л. М. Айзенберг, А. И. Браудо, Ф. А. Вальтер, А. Л. Блек, В. В. Колпенский, Г. Ф. Лапо, Б. А. Романов и др. Журнал проделал колоссальную историко-архивную работу, классификационную и библиографическую, опубликовав десятки первоклассных материалов по истории труда в России. Они не были известны даже дореволюционным ученым, которые, как казалось, отличались максимальной тщательностью и аккуратностью. В основном они посвящены дореволюционному периоду и представляют до сих пор бесценный источник информации.

Период 1920–30-х годов выглядит менее предпочтительно лишь на фоне его сравнения с предшествующим, дореволюционным, но более предпочтительно на фоне его сравнения со всеми последующими этапами становления отечественной социологии труда и экономической социологии. Если прочертить кривую, выражающую собой этапы жизненного цикла отечественной социологии, то она, начиная с 80-х годов ХIХ века, будет постепенно, но неуклонно снижаться по мере приближения к 80-м и 90-м годам ХХ века. Хотя сегодня – на фоне глубочайшего кризиса науки 1990-х годов – советский период считается уже чем-то вроде золотого века, не следует переоценивать его достижения на фоне того, что было сделано в предшествующие периоды. После кризисных 1990-х наблюдается определенное оживление исследовательской деятельности и теоретической мысли – если не по своим масштабам и глубине, то по разнообразию тематики и оригинальности подходов.

Таким образом, о каждом из четырех периодов развития социально-экономической мысли в России есть что сказать. Но еще лучше, если говорить о своем времени и его проблемах будут те, кто жил в ту эпоху. Оригинальные произведения, исторические источники нельзя заменить компиляциями, комментариями, историческими рассуждениями. Заменить нельзя, но можно дополнить и расширить. Вот почему антология и историческая монография, посвященные одному предмету, вместе дадут наиболее полную картину научной мысли и развития общества.

При подборе и оформлении материалов составитель стремился максимально облегчить задачу усвоения и понимания текста современными читателями. Из оригинальных произведений, никогда в советское время не переиздававшихся, было удалено все, что мешает их восприятию и усвоению: знаменитые «яти» (ъ), второстепенные факты и подробности, которые имели место или были интересны сто лет тому назад, но потеряли всякий смысл сегодня, стилевые архаизмы. Исправлены стилистические обороты и грамматические формулы, которые. Хотя и были повседневной нормой 80 или 120 лет назад, сегодня могут быть восприняты читателем как ошибка издателей, не потрудившихся исправить ошибки.

Скорее всего нынешний читатель будет всякий раз спотыкаться (а значит терять нить повествования и смысл прочитанного), если вместо привычного «несмотря» и «наряду» он будет встречать сотни «не смотря», «на ряду» и т. п. Вряд ли облегчат чтение и такие архаизмы, как «важныя причины», «разстаются», «господствующаго строя», «изстари», «безспорно», «средне-ли», «ея», «разскажу», «безплодна», «трудно-ли», «интензивнаго», «изследования», «общаго», «точныя», «возрасло». Раньше врозь было принято писать то, что сегодня пишется слитно, например «не большая книга», «и так», «по истине», «на ряду», «при чем», «не добросовестности», «не трудно», «из под», и наоборот: «едвали», «неубеждают», «необезпечивало» и т. п. В других случаях раньше писалось вовсе не так, как пишется сегодня, например, «оффициальные сведения», «поравну», «устрояющих» и т. д. Вызывает затруднение и такой архаизм, как «планование», встречающийся и Н. Витке в 1920-е годы. Совершенно очевидно, что оно означает понятное нам планирование.