Антропологическая поэтика С. А. Есенина. Авторский жизнетекст на перекрестье культурных традиций
Шрифт:
Глаза выражают особенности характера человека, показывают состояние здоровья и настроение. В фольклорном стиле Есенин описывает молодечество крестьянского парня – лирического героя стихотворения «Матушка в Купальницу по лесу ходила…» (1912): «Выбираю удалью и глаза и брови» (I, 29).
Взгляд человека может быть притягательным и отталкивающим, теплым и холодным. Среди множества синонимов, отвечающих понятию о глазах, Есенин выбрал лексему «очи» и ее дериваты для «температурной характеристики»: «Стынет поле в тоске волоокой » (I, 157 – «Мир таинственный, мир мой древний…», 1921); о свойстве человеческого глаза изменять «температуру взгляда» писал в «Моем пути» (1925):
По вечерам,
Надвинув ниже кепи,
Чтобы не выдать
Холода очей , —
Хожу смотреть я
Скошенные степи… (II, 165).
Даже природные реалии Есенину удается наделить человеческим обликом – в первую очередь, с помощью актуализации и акцентности наиболее выразительных составляющих лица. Характеристика чисто человеческих глаз-«очей» выписана высоким стилем с раскрытием христианской сущности кротости и смирения через птичью символику голубей. В творчестве Есенина отчетливо прослеживается многоступенчатый путь образа: 1) общераспространенное «голубые очи»; 2) «она робко вскидывала свои крыльями разведенные брови, и в глазах ее словно голуби пролетали » (V, 44 – «Яр», 1916); 3) «Встрепенулись очи-голуби …» (II, 193 – «Сказание о Евпатии Коловрате», 1912).
В подобных поэтически-метафорических описаниях Есенин следовал за фольклорными формулами, в которых природные реалии или предметы цивилизации представлены очеловеченными. Яркий пример тому – народная приговорка: «В Рязани – пироги (грибы) с глазами: // Их едят, а они глядят». [1155]
По народному представлению, проникшему в художественную литературу, глаза человекоподобного существа (как правило, сверхъестественного) могут быть опасными и умерщвлять человека. Известным Есенину примером таких страшных глаз служат глаза Вия из одноименной повести 1834–1842 гг. Н. В. Гоголя:
…видел только, как во всю стену стояло какое-то огромное чудовище в своих перепутанных волосах, как в лесу; сквозь сеть волос глядели страшно два глаза, подняв немного вверх брови . <…>…Ведут какого-то приземистого, дюжего, косолапого человека. Весь был он в черной земле. Как жилистые, крепкие корни, выдавались его засыпанные землею ноги и руки. Тяжело ступал он, поминутно оступаясь. Длинные веки опущены были до самой земли . С ужасами заметил Хома, что лицо было на нем железное. <…> « Подымите мне веки: не вижу !» – сказал подземным голосом Вий – и все сонмище кинулось подымать ему веки [1156] .
Надо заметить, что сам Есенин, любивший творчество Н. В. Гоголя и упомянувший Вия в «Ключах Марии» (V, 208), не создавал подобных образов.
Современники Есенина обращали внимание на действенность выражения глаз и движения рук самого поэта. Следовательно, можно заметить, что Есенин брал из жизни (порой из собственной) и претворял в искусство жесты и взгляды – эти проявления сути человеческой телесности! Н. Д. Вольпин подметила одну такую «телесную картину», игру телодвижений: «Взгляд Есенина затоплен в черную глубину влюбленных и робких девичьих глаз , рука поглаживает аккуратно выложенные на прилавок кисти покорных рук. За парой наблюдает слева – иронический и добрый взгляд Айзенштата, справа – мой. Что читает девушка <Е. И. Лившиц> в завораживающих глазах поэта ?». [1157]
Человеческие глаза – это в особых случаях проводник космических веяний и влияний внутрь человека. Вот почему в стихотворении «Поэтам Грузии» (1924) появляется сложный метафорический образ, в котором озаренность лунным сиянием дополняет голубизну глаз поэта, восчувствовавшего гармонию мира в творчестве литературного объединения «Голубые роги»:
Вино янтарное
В глаза струит луна,
В глаза глубокие ,
Как голубые роги (II, 110).
В «Стансах» (1924) высказано сходное суждение о том, что глаза могут быть наполнены свечением мысли, естественно исходящей изнутри человеческого организма, а не только способны отражать реальное свечение физического космического тела: «Зато в глазах моих // Прозрений дивных свет» (II, 135). Таким образом, глаза являются не исключительно отражающей поверхностью сродни зеркалу, но и зримым выражением душевных чувствований и мыслительных способностей; к ним применима удачно найденная Есениным игра однокоренных слов: зрачки глаз – источник прозрений ! В суммарном смысле глаза оказываются двойным проводником мысли, чувства, душевного состояния: из внутреннего мира человека во внешний и в обратную сторону.
Есенин рассматривает глаза как источник особенного мировидения, представляет их как первопричину человеческого выбора из двух равновозможных в христианском понимании миров – здешнего и потустороннего: « Глаза , увидевшие землю, // В иную землю влюблены» (I, 25 – «Опять раскинулся узорно…», 1916). Этот художественный образ, оставаясь сугубо индивидуальным и авторским, тем не менее в своей структурной основе опирается на народное образное построение по типу синекдохи, когда деталь человеческого организма заменяет собой всего человека – как в необрядовой поздней песне с. Секирино Скопинского р-на Рязанской обл.:
А уж вы глазки, мои глазки,
Куда скрылись от меня?
Куда скрылись-удалились,
С кем оставили страдать? [1158]
Во фрагменте поэмы «Ленин» (1924) образ глаз дан в широком спектре значений. Во-первых, глаза описаны в духе народной поговорки, обычной для волшебных сказок, – «Пойти, куда глаза глядят»; однако в противовес сказочному герою глаза вождя представлены как особенные – знающие неведомый другим людям путь и потому путеводные:
И мы пошли под визг метели,
Куда глаза его глядели :
Пошли туда, где видел он
Освобожденье всех племен… (II, 146).
Во-вторых, следование провидческому взгляду вождя породило у лирического героя собственный выбор из двоякого зримого восприятия действительности – во сне и наяву – явственное представление о реальном мире: «Не сон, не сон, я вижу въявь, // Ничем не усыпленном взглядом » и «Но понял взор » (II, 144).
Однако особое состояние (движение, жестикуляция) глаз лирического героя уже другого стихотворения вызывает у зрительного аппарата способность выдавать мнимое за действительное, полусонные фантазии за явь:
Глаза смежаются ,
И как я их прищурю ,
То вижу въявь
Из сказочной поры…
(II, 150 – «Метель», 1924).
Аналогичная способность при закрытых глазах видеть внутренним зрением проявляется у человека помимо его воли во время болезни как бредовое состояние, обычно, с жуткими призрачными видениями: «Себя усопшего // В гробу я вижу» (II, 151 – «Метель», 1924). Образ сонных глаз связан с представлением об усопшем.