Чтение онлайн

Пребывание человека в радости описано Есениным как уподобление сердца раскрывшемуся во всей красоте цветку, напечатление на сердечной мышце радужного отсвета очей любимой девушки, подобных цветовым переливам и игре оттенков полевому, лесному цветку и драгоценному камню: « Васильками сердце светится, горит в нем бирюза . // Я играю на тальяночке про синие глаза » (I, 26 – «Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха», 1912); « Маком влюбленное сердце цветет » (IV, 113 – «Белая свитка и алый кушак…», 1915); « В сердце ландыши вспыхнувших сил» (I, 125 – «Я по первому снегу бреду…», 1917).

Являясь в народном понимании ведущим органом, сердце легко уязвимо. Есенин приводит мысленную картину навязчивой убийственной жути, приставшей к его матери в мысли о сыне: «Будто кто-то мне в кабацкой драке // Саданул под сердце финский нож» (I, 179 – «Письмо матери», 1924). Сердце «ответственно» за душевное состояние человека и сопричастно в этом плане природному фону – погоде, климату: « И на сердце изморозь и мгла » (I, 234 – «Видно, так заведено навеки…», 1925); «У меня на сердце без тебя метель » (I, 282 – «Голубая кофта. Синие глаза…», 1925).

Есенин запечатлел типичный жест – человек хватается за грудь в области сердца: «И сердце под рукой теперь больней и ближе » (I, 223 – «Прощай, Баку! Тебя я не увижу…», 1925). Идея боли в сердце взята Есениным из известного почти всем людям болезненного физиологического состояния и, возможно, из народной песенной фразы – например, «Ох, от страданья сердце больно , // Тяжело грудью дышать» [1183] из жанра «жестокого романса» («А уж вы глазки, мои глазки» с. Секирино Скопинского р-на). Есенин записал в родном селе Константиново «страданье» с подобным узкожанровым фольклорным штампом – « от страданья сердцу больно »:

Произведенный анализ «портретного описания» сердца в сочинениях Есенина в большой мере сопоставим с выводом фольклориста А. В. Кулагиной, к которому она пришла при изучении частушек: «“Жизнь” сердца изображается разными способами, и прежде всего описанием: 1) состояния и разных форм движения сердца (болит, ноет, замирает, волнуется и т. д.); 2) “лежащих” на сердце предметов <“камень”>, а также овеществленных явлений и состояний; 3) физических действий, объектом которых становится сердце; 4) природных явлений и процессов, происходящих с сердцем (горением, замерзанием, таянием, засыханием, увяданием); 5) олицетворения (скорее, “очеловечивания”) сердца». [1184]

Человеческий торс состоит из груди, боков и других частей. В «Балладе о двадцати шести» (1924) с многократными вариативными повторами рассказано, как эти части в качестве наиболее объемных и массивных послужили мишенями при расстреле: «Кто с прострелом в груди , // Кто в боку », «И кто саблей, // Кто пулей в бок – // Всех сложили на желтый // Песок», «Кто в висок прострелен, // А кто в грудь » (II, 115, 117, 120).

Фразеологизм «распрямить грудь» с его значением «почувствовать уверенность в себе, стать сильным» выражает антитезу и выступает оксюмороном по отношению к общему контексту близящейся смертной казни и предчувствия скорого конца в стихотворении «В том краю, где желтая крапива…» (1915):

Грудь представляется вместилищем души: «Оттого, что в груди у меня, как в берлоге, // Ворочается зверенышем теплым душа» (III, 21 – «Пугачев», 1921). Будучи вместилищем, грудь впитывает в себя многообразные состояния мира, привычные звуки: «Колокольчик ли? Дальнее эхо ли? // Всё спокойно впивает грудь » (I, 215 – «Несказанное, синее, нежное…», 1925); «Так пей же, грудь моя, // Весну!» (II, 155 – «Весна», 1924). Показательно, что у Есенина грудь пьет и впивает , то есть вмещает в себя нечто по подобию физиологического акта. Лирический герой обращается к груди, подразумевая под этим и человеческий орган, и целиком самого себя: следовательно, образ груди может замещать собою всего человека.

Образ женской груди совершенно особенный. Женская грудь поэтизируется Есениным даже в тех смысловых фрагментах, которые наполнены негативным содержанием: «У какой ты злюки-матери // Титьку-вишенье высасывал?» (II, 201 – «Сказание о Евпатии Коловрате», 1912).

В целом ряде стихотворений воспевание девичьей груди позволяет Есенину преобразовать березку (как типично «женское дерево» в народном восприятии) в идеальную девушку: «Так и хочется к телу прижать // Обнаженные груди берез» (I, 125 – «Я по первому снегу бреду…», 1917); «Зеленая прическа, // Девическая грудь . // О тонкая березка» (I, 123 – 1918); «Уж и береза! // Чудная… А груди … // Таких грудей // У женщин не найдешь» (II, 164 – «Мой путь», 1925).

Из поговорки «рубить сплеча», в которой нарочито актуализировано исходное значение рубки бревен вместо позднего переносного «говорить не подумав», Есенин соорудил своеобразную характеристику народного вождя в отрывке из поэмы «Ленин» (1924): « Сплеча голов он не рубил» (II, 144). Зато применительно к поэту во вневременном плане Есенин вполне допускал погибель таким способом: «Череп с плеч только слов мешок» (II, 226 – вариант «Кобыльих кораблей»); «Прыгают кошками желтыми // Казацкие головы с плеч » (III, 13 – «Пугачев», 1921); «Мирно грезит родимый очаг // О погибших во мраке плечах » (I, 76 – «Нощь и поле, и крик петухов…, 1916–1922). Следовательно, именно через плечи в авторской трактовке подан эсхатологический мотив в его индивидуальном, личностном воплощении.

Однако у Есенина возможен и обратный – жизнеутверждающий – подход, когда акт божественного первотворения, каждый раз повторно реализуемый в новом расцвете юной девичьей красоты, заключен в нежном изгибе и развороте плеч: «Все ж, кто выдумал твой гибкий стан и плечи – // К светлой тайне приложил уста» (I, 73 – «Не бродить, не мять в кустах багряных…», 1916).

У Есенина плечи в полной мере представляют человека, манифестируют его, равнозначны ему, в авторской «телесной поэтике» являются метонимией человека: поэтому тень от человека способна к самостоятельной жизни, найдя пристанище в плечах, воплотившись в них, – «Неодетая она ушла, // Взяв мои изогнутые плечи » (IV, 148–149 – «День ушел, убавилась черта…», 1916); по этой же причине возможно воспоминание очеловеченного очага (!) об утраченных хозяевах – «Мирно грезит родимый очаг // О погибших во мраке плечах » (I, 76 – «Нощь и поле, и крик петухов…», 1916–1922).

Поэт демонстрирует образ плеч как опоры, поддержки, силовой линии, внушительного основания, к которому могут прислониться разные предметы, люди или, что часто встречается у Есенина, другие части тела того же человека: «Вились кудри у Евпатия, // В три ряда на плечи падали» (II, 176 – «Песни о Евпатии Коловрате», 1912, 1925); «Мои рыдающие уши, // Как вёсла плещут по плечам ?» (IV, 185 – «Прощание с Мариенгофом», 1922). Предложение уставшему опереться о плечо сильного человека, пожелание более слабому приклониться к крепкому плечу звучит в обращении к Аврааму в «Иорданской голубице» (1918): «Сядь ты ко мне на крылечко, // Тихо склонись ко плечу » (II, 60).