Чтение онлайн

Глаза иногда представляются поэту самостоятельным существом, способным производить активные действия, даже мыслить и принимать решения, а также вступать во взаимоотношения с человеком как с отдельной личностью: «Но понял взор » (II, 144); « Глаза … в иную землю влюблены » (I, 25).

Не менее важно то расхожее наблюдение, что глаза выражают душевно-телесное состояние человека на данный момент. Непродуманное до конца поэтом выражение глаз прохожего в строке «Старик глядит, в глазах » (II, 227) из чернового автографа «Возвращения на родину» (1924) все-таки угадывается по основному тексту: «Отчего ты так глядишь скорбяще ?», «И полилась печальная беседа // Слезами теплыми на пыльные цветы» (II, 90, 91). Физическое состояние воплощено Есениным в поэтических строках: о людях в кандалах – «Полюбил я грустные их взоры » (I, 68 – «В том краю, где желтая крапива…», 1915) или о любимой – «И глаз осенняя усталость » (I, 191 – «Пускай ты выпита другим…», 1923); «У вас была тоска // В глазах усталых » (II, 124 – «Письмо к женщине», 1924).

Дихотомия жизни и смерти выражается при помощи ставшей почти трафаретной характеристики глаз с применением традиционных эпитетов – горящие и потухшие глаза ; в варианте строки из «Товарища» (1917) сказано: « С погасшими глазами » (II, 210). В поздней народной песне «Когда мне было лет шестнадцать» в жанре «жестокого романса», бытовавшей в с. Секирино Ско-пинского р-на Рязанской обл., мысль об умирании как закрывании глаз выражена еще проще: «Подозвал свою мамашу // И навек глаза закрыл». [1159] Почти дословно высказана та же сентенция в «жестоком романсе» с. Любовниково Касимовского р-на «Любила я милого»: «Не поминай меня имем <sic!>, // Я навек закрыл глаза». [1160]

Метонимический образ человеческих глаз как зерен развивается в пределах изначально избранной и соответственно исполненной сельскохозяйственной или ягодно-лесной орнаментики: « Зерна глаз твоих осыпались, завяли» (I, 72 – «Не бродить, не мять в кустах багряных…», 1916). Олицетворение солнца на синем небе достигается средствами «солярной поэтики» и в том числе с помощью глагольного образа лучей-глаз: «Сквозь синь стекла желтоволосый отрок // Лучит глаза на галочью игру» (I, 74 – «О красном вечере задумалась дорога…», 1916). Буквальная сущность идиомы «смотреть глаза в глаза», выражающей у Есенина родство деда и Солнца в духовном смысле и телесной конституции, донесена в стихах « Щурясь к солнечному глазу , // Подсекает он лопух» (IV, 119 – «Дед», 1915). Так телесная поэтизация человека незаметно приобретает вселенские масштабы и распространяется на космические объекты.

Есенин применяет диалектизм для обозначения глаз, ставя его рядом с литературным словечком-синонимом: «Кузька ждал и, затаенно выпятив глаза , глядел, оттопыривая зенки , в частый ельник» (V, 36 – «Яр», 1916).

Глаза цивилизованного человека способны вместить в себя в виде эмоциональных сгустков достижения мировой культуры. Однако как исходная данность, уже изначально имелся способ вбирания глазами вещественной сущности окружающего мира как питания, была проведена нерасторжимая связь между глазами и ртом, младенчески сосущим и вбирающим живительные соки всеобщего бытия. Есенин наделил глаза уникальной способностью впитывать метафизическую пищу подобно рту: «Только синь сосет глаза » (I, 50); «Кто-то тайный тихим светом // Напоил мои глаза » (I, 85 – «Не напрасно дули ветры…», 1917); «Но тьму глазами ешь » (III, 19 – «Пугачев», 1921) – сравните народное выражение « пожирать г лазами ».

Есенин дал многоаспектную характеристику глаз: 1) по цвету; 2) по выразительности и напечатленности на них черт личности; 3) свойству наводить сглаз и поддаваться влиянию «дурного глаза»; 4) умению видеть действительное и скрытое, то есть обладать «двойным зрением»; 5) способности прозревать будущее; 6) возможности органа зрения служить проводником космических прозрений во внутренний мир человека и в обратном направлении.

Глаза находятся под сенью ресниц, на которые нисходит с божественных образов свечение нимбов святых и праведников, чьи праведные деяния отражаются теплыми отсветами в нежной цветовой гамме в стихотворении «Колокольчик среброзвонный…» (1917): «Свет от розовой иконы // На златых моих ресницах » (I, 82). Ласковый огонек лампады и лучистость солнца озаряют икону и, усиливая исходящий от ее священного содержания внутренний свет глубокой духовности, приобщают к святости каждого взирающего на нее.

Прикрытие глаз – веки. На них обращается внимание тогда, когда они выступают в акцентной позиции – прикрывают глаза, выглядят как-то необычно (например, при отсутствии ресниц или их блеклости). В стихотворении «Сторона ль моя, сторонка…» (1914) хищным животным наподобие ворона, клюющего глаза не захороненному воину-мертвецу на бранном поле, смотрится покоряемое странником-«богомолом» пространство: « Веки выглодала даль» (I, 54).

Внимание на веках сосредоточивается и в тех случаях, когда глаза прикрыты или закрыты совсем, поэтому Есенин делает акцент на их мертвенности в «Метели» (1924): «Под аллилуйные стенания дьячка // Я веки мертвому себе // Спускаю ниже» и «На эти деньги с мертвых глаз» (II, 151). Это видение основано на народном обычае прикрывать глаза покойника медными пятаками, чтобы он не высмотрел нового мертвеца среди живых.

Образ космического великана, представленного в облике убиенного человека, мертвеца в крови, хотя и неотчетливо, но явственно проступает в стихотворении «Черная, потом пропахшая выть!» (1914): «Красный костер окровил таганы, // В хворосте белые веки луны» (I, 64), где «белые веки» являются метонимией символического покойника-луны и одновременно соответствуют народному представлению о бледности и мертвенности светила-спутника.

Такая деталь лица, косвенно связанная с глазами, как брови, в народном мировоззрении имеет двойственное (и даже многозначное) осмысление. С одной стороны – положительное восприятие эстетичности чернобрового красавца, как, например, он изображается в песне литературного происхождения «Чернобровый парень бравый» [1161] в с. Константиново (Есенин включил фрагмент в повесть «Яр»). Красота бровей лирического героя – крестьянского парня – показана в стихе «Выбираю удалью и глаза и брови » (I, 29 – «Матушка в Купальницу по лесу ходила…», 1912). С другой стороны, аналогичная по двухкорневой эпитетной модели «определение с помощью цвета бровей» и противоположная по цветовой насыщенности характеристика героя с бесцветными бровями принижает общую оценку его личности: «Пойду в скуфье смиренным иноком // Иль белобрысым босяком» (I, 40).

Кроме того, на Рязанщине распространено поверье о сросшихся бровях колдуна. Очевидно, изобразительная характеристика колдуна со сросшимися бровями легла в основу портрета иноземного врага в «Сказании о Евпатии Коловрате» (1912): «Стонет идолище черное, // Брови-поросль оторачает» (II, 201).

Образ рта у Есенина представлен следующими дефинициями: рот, пасть, уста, губы ; а также дериватами – безгубый, тонкогубый . Внутри рта находятся десны, зубы, слюна .

В соответствии с христианским и народным обычаем перекрещивать рот при зевании, чтобы внутрь не влетел какой-нибудь нечистый дух в виде болезни, выполнена художественная зарисовка в стихотворении «Мой путь» (1925):

В народном понимании рот, имея способность быть отверстым, является вместилищем всяких разностей – положительных и отрицательных. Об этом свидетельствуют рязанские поговорки и пословицы: «Большому куску рот радуется»; «Ей сунь палец в рот – она и всю руку откусит» [1162] (с. Б. Озёрки Сараевского р-на).

По напряженному изгибу рта и необычному (отличающемуся от красного со всеми его оттенками) цвету губ можно судить о душевном состоянии и болезненности человека: у людей в кандалах « кривятся … голубые рты » (I, 69 – «В том краю, где желтая крапива…», 1915); «Я целую синими губами // Черной тенью тиснутый портрет» (IV, 149 – «День ушел, убавилась черта…», 1916); «Недаром лег // Страдальчески так рот » (II, 165 – «Мой путь», 1925).

Исконное и первоначальное назначение рта как органа, принимающего пищу, запечатлено в беловом автографе «Октоиха» в стихе « Кусал их звездный рот » (II, 211).

Применительно к ночному небу, причем при очеловечивании его, рот становится вселенски огромен, происходит своеобразная поэтическая мифологизация: «Клещи рассвета в небесах // Из пасти темноты // Выдергивают звезды, словно зубы » (III, 11 – «Пугачев», 1921).