Чтение онлайн

В рамках типично фольклорной стилистики изображена и прическа заглавного героя в «Песни о Евпатии Коловрате» (1912, 1925): «Вились кудри у Евпатия, // В три ряда на плечи падали» (II, 176).

Сам Есенин тщательно следил за своими слегка вьющимися волосами, придавая им большую кудрявость в парикмахерской. Л. М. Клейнборт заметил особенные изменения в прическе Есенина после его возвращения из заграничного путешествия: «Что-то чужое было в лице, припудренном как у актера, в волосах, завитых у парикмахера». [1170]

Однако и до заграничного турне кудри Есенина привлекали внимание. А. Б. Мариенгоф сообщил, как Айседора Дункан «окунула руку в его кудри и сказала: “Solotaia golova!” Было неожиданно, что она, знающая не больше десятка русских слов, знала именно эти два». [1171]

В народном свадебном обряде и его поэзии оказывается высокочастотным образ мужских кудрей (и особенно кудрей жениха). Это прослеживается в ритуале «ладушки», когда в с. Печерниковские выселки Михайловского у. ходили «ладить» к невесте: ее мать «опрокидывает стакан мужу на голову и обращается к гостям: “Это оставила на кудри своему Андрею”». [1172] В стихе «Кольца кудрей твоих ветрами жжет» (IV, 112 – «Белая свитка и алый кушак…», 1915), произнесенном от лица чужой невесты, наблюдается перекличка кудрей жениха, вьющихся кольцами, с обручальным кольцом девушки, ласково перебирающей пальцами волосы суженого. В этой есенинской строке в предельно сжатом виде и методом «от противного» содержится аллюзия на свадебный канон, известный по величальной песне жениху и невесте «Уж ты Утица…» из д. Гремячка Данковского у., в которой развивался мотив расчесывания кудрей:

Кудрявость в стихотворении «Хороша была Танюша, краше не было в селе…» (1911) показана не в традиционной народно-песенной стилистике, а иначе, через особенности волосяного покрова головы и свойства волос завиваться, кудрявиться, ложиться кольцами: «Вышел парень, поклонился кучерявой головой » (I, 21). Кудри деревенского парня расценивались как показатель социовозрастного его статуса: рекруты, попав в армию, расстанутся с пышной прической, а пока в стихотворении «По селу тропинкой кривенькой…» (1914) Есенин изобразил традиционные волнистость и цвет волос новобранцев, когда в прощальную неделю они, «Размахнув кудрями русыми , // В пляс пускались весело» (I, 48). Среди ученых XIX века бытовало мнение, что лексемы «русый» и «русский» являются однокоренными, и первая породила вторую. Собственную прическу Есенин именовал кудрями и приписывал ее своему лирическому герою: «Голубого покоя нити // Я учусь в мои кудри вплетать» (I, 129 – «Песни, песни, о чем вы кричите?…», 1917).

Наоборот, отсутствие кудрей в народе считалось показателем возмужалости и зрелости и приписывалось божественному персонажу, выводилось в местных рязанских топонимах. Так, на Рязанщине «сохранилась до сих пор и память о празднике в честь Ярилы: в ночь на последнее воскресенье перед Петровским постом справляют “Ярилки”, для чего по реке отправляются к местности, называемой “Ярилина плешь ”» [1174] (с. Дединово Зарайского у.). О прическе вождя во фрагменте поэмы «Ленин» (1924) сообщается в духе описания языческого божества:

Из медицины известно, что надлобные залысины генетически связаны с мужественностью и потому особенно характерны для мужчин, отличающихся особо волевым характером и склонностью к лидерству. Есенин в письме к Г. А. Бениславской от 20 декабря 1924 г. из Батума: «Волосы я зачесываю как на последней карточке» (VI, 193).

В южнорусском наречии, к которому относится и рязанский диалект, известно слово «виски» в качестве названия прически, причем здесь явно видна соотнесенность волос именно с головой: при описании свадьбы жительница с. Секирино Скопинского р-на рассказывала о традиции идти к церковному венчанию невесте с распущенными волосами: «Суконные поддёвки для зимы, виски на поддёвке – в церковь». [1175]

В своих зарисовках волос Есенин отталкивался не только от фольклорной стилистики («кудри в три ряда», «русая коса» и др.), но иногда шел от этнографических деталей, относящихся к привычному крестьянскому быту: например, в стихотворении «Сохнет стаявшая глина…» (1914) имеется сопоставление – « Прядь волос нежней кудели » (I, 55). Однако, несмотря на бытовизм сопоставления, мягкость, шелковистость волос при отсутствии их цветовой характеристики показывают принадлежность их обладателя к нездешнему миру, где царят неопределенность и тайна:

В неземном и сакральном мире действительны иные параметры – растворенность персонажа в космосе, разлитость телесной субстанции в природе, бестелесность и бесфигурность, размытость контуров и неясность очертаний, неразличение природно-стихийного и человеческого начала, плавное перетекание одной сущности в другую, переливы и «струение» неявного и неотчетливого образа . Там действует божественное начало, синкретично проявленное в мифологически-солярном и христианско-апокрифическом (и народно-православном) персонаже – неопределенном «кто-то», похожем на Иисуса Христа (или какого-нибудь святого), которому Есенин придал индивидуально-прорисованный природосообразный облик.

Понимание пряди как небольшой части волос, выбившейся из растрепанной прически, в метафорическом смысле распространено Есениным на лесистые островки хвойных и лиственных деревьев и кустов в стихотворении «За темной прядью перелесиц…» (I, 66 – 1916) или даже на зарю – «В темной роще заряница чешет елью прядь волос » (IV, 110 – «Разбойник», 1915). Темный цвет растительной прядки продолжает линию « темных елей» с их хвойными « лесными кудрями » (I, 65), а само прилагательное «темный» в фольклоре является постоянным эпитетом в словосочетании «темный лес» и позаимствовано оттуда поэтом, обретя по пути дополнительные смысловые оттенки.

Кудри в рязанских народных свадебных песнях называются еще «кудрюшками», «кудёрышками» и «кудрицами». [1176] Фольклористы сделали вывод о разнообразных действиях с кудрями жениха (расчесывании женщиной или девушкой, смазывании маслом, поджигании, выстригании пряди и т. п.) как об инициации юноши. [1177] О красоте кудрей и их значении для крестьян свидетельствует увековечение в одном из трех основных видов хохломской росписи, которую Есенин мог видеть на проводившихся тогда выставках крестьянского искусства: «И есть еще “кудрина”, когда поверхность покрывается сплошными причудливыми завитками, отдаленно напоминающими кудри добра молодца: под ними всегда только черный цвет». [1178]

Противоположные темным и вообще окрашенным в какой-либо цвет волосы именуются седыми и подчеркивают пожилой возраст человека, отображают его склонность к душевным переживаниям. Однако у Есенина в стихотворении «Я снова здесь, в семье родной…» (1916) под седой взлохмаченной прической подразумеваются облака: « Седины пасмурного дня // Плывут всклокоченные мимо» (I, 70). Аналогично « желтоволосый отрок », который «лучит глаза» (I, 74), обладает всеми признаками солярного божества (и описательность прически как человеческой еще не делает его человеком); солнечность этого персонажа напоминает кого-то «в солнечной сермяге // На осленке рыжем», у которого «прядь волос нежней кудели» (I, 55 – см. выше). Наоборот, природно-аграрные и сугубо календарные объекты становятся у поэта зримыми характеристиками именно человеческой, девичьей и женской прически: « Со снопом волос твоих овсяных // Отоснилась ты мне навсегда» (I, 72 – «Не бродить, не мять в кустах багряных…», 1916); « И волос твоих цветом в осень » (I, 188 – «Заметался пожар голубой…», 1923); «Это золото осенье , // Эта прядь волос белесых » (I, 193 – «Дорогая, сядем рядом…», 1923); « Твоих волос стеклянный дым » (I, 191 – «Пускай ты выпита другим…», 1923).

Образ ушей чрезвычайно интересен и оригинален у Есенина. В «Прощании с Мариенгофом» (1922) возникает образ ушей-вёсел: «Мои рыдающие уши , // Как вёсла плещут по плечам?» (IV, 185); затем в «Черном человеке»: «Голова моя машет ушами , // Как крыльями птица» (III, 188). Однако обычное непритязательное оформление этого образа (но с дальнейшим развертыванием звучащих картин) также встречается: «В ушах могильный // Стук лопат // С рыданьем дальних // Колоколен» (II, 151 – «Метель», 1924).