Арабские поэты и народная поэзия
Шрифт:
В современной суданской поэзии встречается такое же употребление этих слов, например, у поэта Мухтара Мухаммеда Мухтара:
О любимый (хибб, 2), ты со мной связь (васл, 1) прервал (сарама, 3) Из-за злобных наветчика (ваши, 4) слов. Ты оставил (джафа, 3) страдальца (му‘анна, 3) влюбленным (сабб, 3), Увлеченного (муграм, 3) так, что сгорел бы он от любви, Если б не слезы (дам‘, 3) его. О красавец (джамил, 2), ты изменил (мала, 4) и ушел. Я лишен твоей близости (курб, 1) и любви (васл, 1). Что тебя увело? Шалость или кокетство? Ты забавляешься тем, кому любовь (хубб, 1) твоя не отрада. Ты в блаженстве (на‘им, 1), в прохладных чертогах И забыл обо мне. Когда б ты был верен и добр, Не стал бы слушать наветчика (ваши, 4) лжи, что тебя от меня отдалила.Словари не указывают специфических значений и других слов данной группы, выступающих в контексте поэтических произведений. Так, слово ‘азул согласно словарям означает «постоянно упрекающий, хулитель» [22, с. 506]. В поэзии оно, сохраняя свое основное значение, получает и новое — «соперник», отмечаемое только «Дополнением к арабским словарям» Дози [169, т. 2, с. 108]. Слово ракиб переводится как «стоящий на страже, наблюдатель, надзиратель; соглядатай» [22, с. 302]. В куртуазной европейской поэзии трубадуров этот персонаж трансформируется в «ревнивого мужа» [94, с. 90, 159], а в персидской получает значения «страж», «соперник» [104, с. 208]. Значение «соперник» у этого слова прослеживается и в арабских поэтических текстах. Слово ваши имеет перевод «доносчик, ябедник, клеветник, сплетник, наветчик». В поэзии трубадуров персонажем, аналогичным этому, является lausengiers «льстец-клеветник», о котором М. Б. Мейлах пишет следующее: «Обследование нескольких сотен случаев употребления этого термина в песнях трубадуров приводит к выводу, что речь может идти лишь о совершенно фиктивном антикуртуазном корреляте куртуазных персонажей, обладающем ограниченным набором функций, которые в целом сводятся к разрушению любви… Проблема «клеветника» имеет, однако, еще один, как бы положительный аспект. Льстец-клеветник, постоянно угрожая разрушить любовь клеветой и доносами, может исполнять чисто структурную негативную роль, одновременно при этом как бы актуализируя эту любовь в свете нависшей над ней опасности… Клеветники персонифицируют в поэзии трубадуров препятствия, возникающие на пути истинного влюбленного, которые отдаляют куртуазную любовь от ее осуществления и тем самым сохраняют ее силу. Можно сказать, что если бы клеветников не было, то их следовало бы выдумать… сами трубадуры сознавали системный характер этого персонажа, обусловленный всей структурой куртуазного универсума» [94, с. 114-115]. Эти выводы вполне сопоставимы с теми, которые следуют из наблюдения над арабской лирической поэзией. Следует заметить, что близость характеристик куртуазного универсума у трубадуров к системе арабской любовной поэзии свидетельствует о несомненной их связи, следовательно, и о влиянии арабской поэзии и философии на трубадуров, на поэзию европейскую.
Наличие персонажа «вредитель» в лирической арабской поэзии, как пишет Б. Я. Шидфар, наводит на мысль о непосредственной связи любовных стихотворений газаль с эпосом: «вредитель» имеется в волшебных сказках разных народов [159, с. 219]. Так, у всех народов широко распространены сказки о чудесном противнике, которого герой побеждает, после этого женится на освобожденной им девушке, принцессе, царевне, при этом герою помогают чудесные помощники. Основные персонажи в арабских народных песнях и арабской лирике тоже таковы: герой, предмет любви, противник, помощник (об этой категории персонажей будет сказано ниже). В арабских песнях и стихотворениях об антагонисте, противнике, вредителе четко прослеживается нравоучение, они не лишены дидактического момента, что роднит лирическое произведение с народной сатирической, морализующей сказкой или басней. Здесь суть нравоучения обычно такая: «Тот, кто поверит и последует совету вредителя,— раскается, ему будет нанесен вред» или: «Тот, кто покидает любимого или любящего человека ради развлечения с другим, поступает неправильно и раскается».
Приведем примеры из классической и средневековой лирики — из стихов Меджнуна:
Что ж, возможно, сплетники (вашуна, 4) скажут, Что я пылаю любовью (‘ашик, 3) к тебе. Да, они правы — моя любовь (хабиба, 2) — ты, Даже если другим ты и не нравишься.Из стихов Абу-л-Фараджа ал-Вава Дамасского:
Дай мне, приятель, вина — красного, как огонь! Забудь, что твердят ханжи (‘азул, 4). Разве не видишь, как ночь победила зной и свежий ветер повеял?Из маввалей Йусуфа ал-Магриби:
Прошу, Аллах, завистника (хасуд, 4) порази, Ибо из-за него разрушился наш союз.Между нами был мир, а обернулся войной.Завистника, порицающего (лама, йалуму, 4) и поутру, грыжей, Аллах, порази.Аналогичные примеры мы находим в современной лирике на литературном и разговорном языках. Из стихов Ахмеда Рами:
О тот, благосклонность (рида’, 1) которого только мечта, И бессонница (сухд, 3) из-за него — тоже мечта. Даже охлаждения (джафа’, 3) его я теперь лишен (махрум, 3). Но пусть были бы долгими горькие дни: То было прекрасное время — завистник (хасид, 4) был и соперник (‘азул, 4). Теперь ушел мой завистник (хуссад, 4) и скрылся куда-то соперник (‘авазил, 4). Я, глупец, погасил огонь (нар, 3) и остался во тьме. О ты, кто с легким сердцем принял разлуку (би‘ад, 3) со мной! Ум мой в смятенье (ихтар, 3): Уж не буду я счастлив свиданьем (виcал, 1) с тобой, И слез не пролью при разлуке (хаджр, 3). Ах, терзают мученья (‘азаб, 3), утрата (хирман, 3), И не сплю (сахран, 3) я ночей. А ты, словно призрак (тайф, 2), бродишь рядом со мной. Изнываю от страсти (ваджд, 1) в бесплодной тоске, И часто потоки слез бегут по щекам моим (дам‘и ‘а-л-худуд джари, 3).Из стихотворения Абдаллы ат-Таййиба «Слова соперниц»:
Соперницы (‘авазил, 4) укололи: она никогда не вернется, И я почувствовал боль от ядовитых слов. Но этим соперницам хуже,— они ведь завидуют ей (хасад, 4), А сами, сказать по правде, в служанки ей не годятся.Из тунисской народной поэзии:
Я встретил, гуляя, верного друга (расиф, 2), и тотчас рядом со мной — соперник (‘азул, 4), соглядатай (ракиб, 4) и сплетник (ваши. 4). И вырвался крик из раненого сердца — я лишился чувств.
Из египетской народной поэзии:
Желаю, газель (раша, 2) снискать твою похвалу, чтоб была ты довольна мной, как я доволен тобою. Но пусть оставит тебя соперник (‘азул ал-байн, 4) И пусть он навсегда позабудет про нас. Судьба после долгих блужданий Соединила меня с любимым. Любимый моего сердца (хабиб калб-и, 2) с соперниками (‘уззал,4) порвал, И воскресла моя душа. Ты, чаровница, пленяешь всех, И наш клеветник (ваши, 4) стал дружен с тобой. Что, если б влюбленный (сабб, 3) не встретил тебя, И эта любовь (хава, 1) не пришла бы ко мне!В современной поэзии персонаж антагониста, вредителя часто терял свою абстрактно-символическую форму и выступал в конкретном виде — как жестокий эксплуататор, паша или бек. Образцом такого рода поэзии являются народные разбойничьи песни, баллады о кузенном браке, а также поэмы о борьбе феллахов против унижения и гнета.
Помощники лирического героя, врачеватели, посланники
В эту группу входит сравнительно небольшое число единиц:
табиб — лечащий, врач, мн. атибба или тубаба/тубба;
мудави — лекарь, врач;
дава’ — лекарство;
расул — посланник;
марсул — посланник;
мирсал — посланник;
расул ал-гарам — посланник любви;
кади-л-хава — судья любви;
кади-л-гарам — судья любви;
раки — заклинатель, волшебник;
‘а’ид — посещающий больного от любви, мн. ‘уввад;
ахл ал-вафа’ — люди верности, верный любимый.
Примеры из египетских народных песен:
О, полная луна (бадр, 2), гордишься пред влюбленным (сабб, 3), Но у тебя одно кокетство (далал, 2). Судья любви (кади-л-гарам, 5) позволил — быть равнодушной (джафа’, 3) ко мне. Твое лицо ясно (ваджх ваддах, 2) так, что если увидит тебя луна, то скроется. О, полная луна (бадр, 2), будь благосклонна к больному (‘алил, 3). Он изнурен (мудна, 3) из-за любви к тебе. Скорей явись — терпение иссякло. Судья любви (кади-л-хава, 5), остановись и жалобе внемли; Взгляни, как исхудал (инсикам, 3). Взгляни, как я страдаю от любви ('ишк, 1) — В мое же сердце мечут стрелы взоров.Относительно персонажа «судья любви» существуют различные толкования. Так, Захау в книге «Арабские песни из Месопотамии» пишет, что судьей любви в одном маввале бейрутского собрания назван некий Нааман — вероятно, известный в то время певец или поэт [179, с. 45]. В другой, египетской, песне говорится: