Арабские поэты и народная поэзия
Шрифт:
Из ливийской народной поэзии:
О, птица, лети и привет передай моему дорогому (гали, 2). Ответный привет мою душу ко мне возвратит. Привет ему самому — на скрижали своей начертал и учитель. Передай, что больна (марида, 3) я, Что ранена (маджруха, 3) тяжко. Третий год все лечат меня врачи и все безуспешно.В средневековой арабской лирике на литературном языке повторяются те же образы и та же лексика, что и в народной песенной поэзии. Из стихов Омара ибн Абу Рабиа:
Вспоминаю слова свои, когда слезы (думу‘, 3) потоком текли по моим щекам. «Кто ты?» — спросил я. «Я — жертва любви (ваджд, 1), пораженная грустью (камад, 3). Мы живем в Мине, там, где стоит на холме Хейф — мечеть. Мы за убитого (мактул, 3) не платим цену кровной мести». И я сказал: «Добро пожаловать, желанная моя (бугйат, 2)! А как же ваше имя?» — «Хинд» — ответила она. «Послушай, Хинд,— сказал я.— Пойми, печален (махзун, 3) я из-за любви к тебе, влюблен (муграм, 3). Нет тайны у меня, чиста моя любовь (мавадда, 1), Но скованы уста, любимая (хибба, 2) моя! И если ты безвинного убьешь, то я скажу слова другие — обиженного (мазлум, 3), снедаемого страстию (мушаввак, 3) раба (мутаййам, 3): «Приятно вам губить меня (катл-и, 3), А мне отрадна чистота моей любви (мавадда, 1). С кровью и плотью моей любовь (хава, 1) моя слита». И глаза ее заблестели от слез. Они скатились по ее щекам, как жемчужины. О, не плачь. Разве ты не самая милая для глаз моих? Ты прелесть этого мира и память моя. Что увело тебя от меня, что нас разлучило? Разве ты в гневе, досаде ушла от меня, Погубив меня и в могилу меня уложив. Если трех дней не считать, то за месяц единый ты сразила меня и покинула.Те же образы, та же лексика и в стихах современного поэта Ахмеда Рами:
Я стал прощаться с любимым (хабиб, 2) — И слезы смятенья (дам‘ ха’ир, 3) в глазах. Я скрываю горе (аса, 3) мое и рыдание (нахиб, 3) мое. Но боюсь, что он понял страдания (шуджун, 3). Трудно смотреть в глаза — в них горе (аса, 3) и нежность (ханин, 3), а вздохи (анин, 3) меня предают. Мучительно (дана, 3) даже и думать о предстоящей разлуке (бу‘д, 3).Под влиянием средневековой арабской поэзии подобные определения для лирического героя можно найти в поэзии и других ближневосточных народов, в частности в персидской [104, с. 162-163]. Вот стихи знаменитого персидского поэта средневековья Хафиза, переведенные на русский А. А. Фетом:
Гафиз убит. А что его убило,— Свой черный глаз, дитя, бы ты спросила. Жестокий негр [10] ! Как он разит стрелами! Куда ни бросит их,— везде могила.Естественно, что семантическое поле понятия «лирический герой» тесно переплетается с семантическим полем понятия «предмет любви». Это переплетение наблюдается также и на лексическом уровне. Например, слова типа хабиб «любимый», ма‘шук «обожаемый» и некоторые другие могут быть употреблены в значении «любящий». Причиной подобных семантических пересечений является тот факт, что каждое слово обладает определенной смысловой потенцией, реализующейся в конкретном контексте речи. В арабском языке это усугубляется тем, что прилагательные модели хабиб могут быть поняты как в действительном, так и страдательном значениях. Обратимся к конкретным примерам. В египетской народной поэзии:
10
К словам «жестокий негр» А. А. Фет дает примечание: «Черный глаз красавицы. Вот истинный скачок с 7-го этажа,— зато какая прелесть!» [144, т. 2, с. 203].
В тунисской народной поэзии:
Лицо твое — чудо. Оно, как серебро, неизменно. О дитя, я влюблен (хабиб, 2). Я — болен (марид, 3) давно Любовью к тебе и тобой очарован (магрум, 3).В стихах суданского народного поэта ал-Харделло в значении «любящий» употреблено причастие страдательного залога ма‘шук, когда говорится ма‘шук Лейла «любящий Лейлу» т. е. Меджнун — известный арабский поэт, идеал лирического героя [186, с. 80]. В средневековой арабской поэзии у Омара ибн Абу Рабиа:
Мы встретились с ней на развилке дорог. И она прошла мимо, опасаясь наветчика злого (каших, 4). Лишь печально в глаза мне взглянула. Ты молчала, но взор твой сказал: «Привет влюбленному (хабиб, 2), привет рабу страсти ко мне (мутаййам, 3)». А сегодня ты покинула меня, любящего (хабиб, 2), как прежде. Я ведь не совершил никакого проступка. Ты сама разорвала узы нашей любви,— и я ухожу. Ты поверила клеветникам и наветчикам (вушат кашихин, 4), А кто внимает клеветнику, горько раскается.Лирический герой в арабской лирике обычно противопоставляется предмету любви, несмотря на пересечение их семантических полей. Любящий и любимый — как бы два члена бинарной оппозиции: лирический герой — это жертва, раб, судьба которого — обожание предмета любви, в то время как предмет любви — это господин, у которого есть власть мучить, гнать лирического героя. Эта идея находит отклик и в современных идеях экзистенциализма. «Человек, который любим, всегда эксплуатирует своего раба,— пишет Мориак,— и в обожании, которое к нему питают, ищет ощущение своего бытия. Иногда он терзается, злится, наблюдает, как далеко простирается его власть, или снова разжигает затухающую страсть. Он возвращается, когда партнер начинает привыкать к его отсутствию, и снова отдаляется, убедившись, что он нужен жертве для того, чтобы та не страдала. Но жертва еще более жестока, чем ее палач. Любимое существо ей необходимо как воздух, как хлеб; эксплуатируемая жертва дышит им, впитывает его, это ее собственность, ее добыча, она держит его в осаде, связывает его, с целью его унизить использует всевозможные средства, среди которых деньги — далеко не самое худшее» [см.: 68, с. 282].
Для арабской поэзии несчастная любовь и жестокость предмета любви по отношению к лирическому герою — обычная тема. И. Ю. Крачковский, исследуя поэтический диван Абу-л-Фараджа ал-Вава Дамасского, писал: «Нравственный облик любимого в изображении ал-Ва’ва далеко не привлекателен — он в сущности сводится к двум чертам: переменчивости и жестокости к влюбленному. Обещания его так же надежны, как мираж в пустыне… красавица только играет с душами… обрекает их на гибель… и поражает сердца… Коварство и жестокость — обычная черта… Любимое существо не платит своих долгов… и нарушает все договоры… Незаслуженные упреки… и скупость даже на мелочь, которую просит влюбленный… — вот его характеристика. «Горький характер» — самое подходящее слово…» [71, с. 189]. И. Ю. Крачковский замечает, что при такой обрисовке личности любимого даже странно видеть ту силу чувства, которую испытывает к нему влюбленный. Следует, однако, заметить, что подобное описание предмета любви является одним из канонов арабской любовной лирики — газаля [ср. 158, с. 208]. Проследив за набором сюжетов у разных арабских авторов, Б. Я. Шидфар делает вывод, что и лирический жанр газаля основан не на «конкретных переживаниях» поэта; это такой же условный жанр, как и другие жанры арабской классической поэзии [159, с. 214]. Однако при всей условности и абстрактности стихотворений о страданиях лирического героя они подчас насыщены социальным содержанием. Боль, раны, мучения, жалобы — это не только страдания любви, но, иносказательно, страдания от социальной несправедливости. Социальная направленность особенно отчетливо проявляется в стихах современных поэтов, хотя сюжеты, образы, лексика все еще традиционны. Например, у суданского поэта Хамзы ал-Мелика Тамбаля (1893—1960) в стихотворении «Жалоба» («Шаква»):
Сколько раз на пути мечтаний (амани, 3) судьба (дахр,3) бросала меня в руки беды (хатб, 3). А душа (нафс, 3) все равно к славе стремится. Птица (тайр, 2) без крыльев не в силах взлететь, И текут жизни секунды, минуты. Душа моя в горьком плену (уср ал-аса, 3) и слезах (дам‘, 3). Ах, если б узнал ты обо мне, То заплакал бы так, как безутешно я плачу (бака, 3). Нет, лучше уж смерть, чем безысходное горе (йа’с, ахзан, 3). Но и смерть отвергает меня. Или же всякий с живою душой — теперь неудачник? Раньше жил я мечтами, а ныне до них мне нет дела. Возненавидел и жизнь из-за злобы людской. И душа изменилась моя от превратностей века.Другой суданский поэт Мубарак Хасан ал-Халифа (род. в 1931 г.) в стихотворении «Утро и раны» («Сабах ва-джирах») рассказывает о воробье, который однажды утром может извергнуть стоны (аннат, 3) наполнить сердце ранами (джирах, 3) и рыданием (нувах, 3), запев о разрыве и разлуке (фирак, 3) [256, с. 6-8]. Заключительные строки стихотворения содержат риторический вопрос:
Встречу ль тебя еще раз поутру? Услышу ли песни о встрече, любви (талаки, 1) Иль горестный сказ о разлуке (фирак, 3) И повесть о ранах (джирах, 3)?