Чтение онлайн

????????????

В соседнем боксе бутырского "вокзала" - известном шмональном боксе (там обыскивались новопоступающие, и достаточный простор дозволял пяти-шести надзирателям обрабатывать в один загон до двадцати зэков) теперь никого не было, пустовали грубые шмональные столы, и лишь сбоку под лампочкой сидел за маленьким случайным столом опрятный черноволосый майор НКВД. Терпеливая скука - вот было главное выражение его лица. Он зря терял время, пока зэков приводили и отводили по одному. Собрать подписи можно было гораздо быстрей. Он показал мне на табуретку против себя через стол, осведомился о фамилии. Справа и слева от чернильницы перед ним лежали стопочки белых одинаковых бумажонок в половину машинописного листа - того формата, каким в домоуправлениях дают топливные справки, а в учреждениях - доверенности на покупку канцпринадлежностей. Пролистнув правую стопку, майор нашел бумажку, относящуюся ко мне. Он вытащил ее, прочел равнодушной скороговоркой (я понял, что мне- восемь лет) и тотчас на обороте стал писать авторучкой, что текст объявлен мне сего числа. Нина полудара лишнего не стукнуло мое сердце-так это было обыденно. Неужели это и был мой приговор - решающий перелом жизни? Я хотел бы взволноваться, перечувствовать этот момент - и никак не мог. А майор уже пододвинул мне листок оборотной стороной. И семикопеечная ученическая ручка с плохим пером, с лохмотом, прихваченным из чернильницы, лежала передо мной. - Нет, я должен прочесть сам. - Неужели я буду вас обманывать?
– лениво возразил майор.
– Ну, прочтите. И нехотя выпустил бумажку из руки. Я перевернул ее и нарочно стал разглядывать медленно, не пословам двже, а по буквакм. Отпечатано было на машинке. но не первый экземпляр был передо мной, а копия:

В ы п и с к а

из постановления ОСО НКВД СССР от 7 июля 1945 года, Заседали в самый день амнистии, работа не терпит.

No ....

Затем пунктиром все это было подчеркнуто и пунктиром же вертикально разгорожено:

Слушали Постановили Об обвинении такого-то | Определить такому-то (имярек) (имярек, год рождения, место | за антисоветскую агитацию и попытку к рождения). | созданию антисоветской организации

| 8 (восемь) лет исправительно-трудовых

| лагерей.

Копия верна. Секретарь . . . . . . . .

И неужели я должен был просто подписать и молча уйти? Я взглянул на майора - не скажет ли он мне чего, не пояснит ли? Нет, он не собирался. Он уже надзирателю в дверях кивнул готовить следующего.

Чтоб хоть немножко придать моменту значительность, я спросил его с трагизмом:

– Но ведь это ужасно! Восемь лет! За что?

И сам услышал, что слова мои звучат фальшиво: ужасного не ощущал ни я, ни он.

– Вот тут, - еще раз показал мне майор, где расписаться.

Я расписался. Я просто не находил - что б еще сделать?

– Но тогда разрешите, я напишу здесь у вас обжалование. Ведь приговор несправедлив.

– В установленном порядке, - механически подкивнул мне майор, кладя мою бумажонку в левую стопку.

– Пройдите!
– приказал мне надзиратель.

И я прошел.

(Я оказался не находчив. Георгий Тэнно, которому, правда принесли бумажку на двадцать пять лет, ответил так: "Ведь это пожизненно! В былые годы, когда человека осуждали пожизненно - били барабаны, созывали толпу. А тут как в ведомости за мыло - двадцать пять и откатывай!" Арнольд Раппопорт взял ручку и вывел на обороте: "Категорически протестую против террористического незаконного приговора и требую немедленного освобождения". Объявляющий сперва терпеливо ждал, прочтя же - разгневался и порвал всю бумажку вместе с выпиской. Ничего, срок остался в силе: ведь это ж была копия. А Вера Корнеева ждала пятнадцати лет и с восторгом увидела, что в бумажке пропечатано только пять. Она засмеялась своим светящимся смехом и поспешила расписаться, чтоб не отняли. Офицер усомнился: "Да вы поняли, что я вам прочел?" "Да, да, большое спасибо! Пять лет исправительно-трудовых лагерей!" Рожашу Яношу, венгру, его десятилетний срок прочитали в коридоре на русском языке и не перевели. Расписавшись, он не понял, что это был приговор, долго потом ждал суда, еще позже в лагере смутно вспомнил этот случай и догадался.) Я вернулся в бокс с улыбкой. Странно, с каждой минутой я становился все веселей и облегченней. Все возвращались с червонцами, и Валентин тоже. Самый детский срок из нашей сегодняшней компании получил тот рехнувшийся бухгалтер (до сих пор он сидел невменяемый). После него наиболее детский был у меня. В брызгах солнца, в июльском ветерке все так же весело покачивалась веточка за окном. Мы оживленно болтали. Там и сям все чаще возникал в боксе смех. Смеялись, что все гладко сошло; смеялись над потрясенным бухгалтером; смеялись над нашими утренними надеждами и как нас провожали из камер, заказывали условные передачи - четыре картошины! два бублика! - Да амнистия будет!
– утверждали некоторые.
– Это так, для формы, пугают, чтоб крепче помнили. Сталин сказал одному американскому корреспонденту. - А как корреспондента фамилия? - Фамилию не знаю... Тут нам велели взять вещи, построили по-двое и опять повели через тот же дивный садик, наполненный летом. И куда же? Опять в баню! Это привело нас уже к раскатистому хохоту - ну и головотяпы! Хохоча, мы разделись, повесили одежки наши на те же крючки и их закатили в ту же прожарку, куда уже закатывали сегодня утром. Хохоча, получили по пластинке гадкого мыла и прошли в просторную гулкую мыльню смывать девичьи гульбы. Тут мы оплескивались, лили, лили на себя горячую чистую воду и так резвились, как если б это школьники пришли в баню после последнего экзамена. Этот очищающий, облегчающий смех был, я думаю, даже не болезненным, а живой защитой и спасением организма. Вытираясь, Валентин говорил мне успокаивающе, уютно: - Ну ничего, мы еще молодые, еще будем жить. Главное - не оступиться теперь. В лагерь приедем - и ни слова ни с кем, чтобы нам новых сроков не мотали. Будем честно работать - и молчать, молчать. И так он верил в эту программу, так надеялся, невинное зернышко промеж сталинских жерновов! Хотелось согласиться с ним, уютно отбыть срок, а потом вычеркнуть пережитое из головы. Но я начинал ощущать в себе: если надо НЕ ЖИТЬ для того, чтобы жить - то и зачем тогда?..

* * *

Нельзя сказать, чтобы ОСО придумали после революции. Еще Екатерина II дала неугодному ей журналисту Новикову пятнадцать лет можно сказать - по ОСО, ибо не отдавала его под суд. И все императоры по-отечески нет-нет да и высылали неугодных им без суда. В 60-х годах XIX века прошла коренная судебная реформа. Как будто и у властителей и подданных стало вырабатываться что-то вроде юридического взгляда на общество. Тем не менее и в 70-х и в 80-х годах Короленко прослеживает случаи административной расправы вместо судебного осуждения. Он и сам в 1876 году с еще двумя студентами был выслан без суда и следствия по распоряжению товарища министра государственных имуществ (типичный случай ОСО). Без суде же в другой раз он был сослан с братом в Глазов. Крыленко называет нам Федора Богдана - ходока, дошедшего до самого царя и потом сосланного; Пьянкова, оправданного по суду, но сосланного по высочайшему повелению; еще несколько человек. И Засулич в письме из эмиграции объясняла, что скрывается не от суда, а от бессудной административной расправы. Таким образом традиция пунктирчиком тянулась, но была она слишком расхлябанная, приигодная для азиатской страны дремлющей, но не прыгающей вперед. И потом эта обезличка: кто же был ОСО? То царь, то губернатор, то товарищ министра. И потом, простите, это не размах, если можно перечислять имена и случаи. Размах начался с 20-х годов, когда для постоянного обмина суда были созданы постоянно же действующие тройки. Вначале это с гордостью даже выпирали - тройка ГПУ! Имен заседателей не только не скрывали рекламировали! Кто на Соловках не знал знаменитой московской тройки - Глеб Бокий, Вуль и Васильев?! Да и верно, слово-то какое ТРОЙКА! Тут немножко и бубенчики под дугой, разгул масленницы, и впереплет с тем и загадочность: почему - "тройка"? что это значит? суд - тоже ведь не четверка! а тройка не суд! А пущая загадочность в том, что - заглазно. Мы там не были, не видели, нам только бумашка: распишитесь. Тройка еще страшней ревтрибунала получилась. А там она еще обособилась, закуталась, заперлась в отдельной комнате и фамилии спрятались. И так мы привыкли, что члены Тройки не пьют, не едят и среди людей не передвигаются. А уж как удалилсь однажды на совещание и - навсегда, лишь приговоры нам - через машинисток. (И - с возвратом: такой документ нельзя на руках оставлять.) Тройки эти (мы на всякий случай пишем во множественном числе, как о божестве не знаешь никогда, где оно существует) отвечали возникшей неотступной потребности: однажды арестованных на волю не выпускать (ну, вроде Отдела технического контроля при ГПУ: чтоб не было брака). И если уж оказался не виноват и судить его никак нельзя, так вот через Тройку пусть получит свои "минус тридцать два" (губернских города) или в ссылочку на два-три года, а уж смотришь - ушко и выстрижено, он уже навсегда помечен и теперь будет впредь "рецидивист". (Да простит нас читатель: ведь мы опять сбились на этот правый оппортунизм - понятие "вины", виноват-не виноват. Ведь толковано ж нам, что дело не в личной вине, а в социальной опасности: можно и невиновного посадить, если социально-чуждый, можно и виноватого выпустить, если социально-близкий. Но простительно нам, без юридического образования, если сам Кодекс 1926-го года, по которому батюшке мы двадцать пять лет жили, и тот критиковался за "недопустимый буржуазный подход", за "недостаточный классовый подход", за какое-то "буржуазное отвешивание наказания в меру тяжести содеянного". Сборник "От тюрем к воспитательным учреждениям".

Увы, не нам достанется написать увлекательную историю этого Органа: как Тройки превратились в ОСО; когда переназвались; бывало ли ОСО в областных городах - или только одно в белокаменной; и кто из наших крупных гордых деятелей туда входил; как часто и как долго оно заседало; с чаем ли, без чая и что к чаю; и как само это обсуждение шло - разговаривали при этом или даже не разговаривали? Не мы напишем - потому что не знаем. Мы наслышаны только, что сущность ОСО была триединой, и хотя сейчас недоступно назвать усердных его заседателей, а известны те три органа, которые имеют там своих постоянных делегатов: один был - от ЦК, один - от МВД, один - от прокуратуры. Однако не будет чудом, если когда-нибудь мы узнаем, что не было никаких заседаний, а был штат опытных машинисток, составляющих выписки из несуществующих протоколов, и один управделами, руководивший машинистками. Вот машинистки - это точно были, за это ручаемся! До 1924-го года права троек ограничивались тремя годами; с 1924-го распростерлись на пять лет лагерей; с 1937-го вкатывало ОСО червонец; с 1948-го успешно клепало и четвертную. Есть люди (Чавдаров), знающие, что в годы войны ОСО давало и расстрел. Ничего необыкновенного. Нигде не упомянутое ни в конституции, ни в кодексе, ОСО, однако,оказалось самой удобной котлетной машинкой - неупрямой, нетребовательной и не нуждающейся в смазке законами. Кодекс был сам по себе, а ОСО - само по себе и легко крутилось без всех его двухсот пяти статей, не пользуясь ими и не упоминая их. Как шутят в лагере: на нет и суда нет, а есть Особое Совещание. Разумеется, для удобства оно тоже нуждалось в каком-то входном коде, но для этого оно само себе и выработало литерные статьи, очнь облегчавшие оперирование (не надо голову ломать, подгонять к формулировкам кодекса), а по числу своему доступные памяти ребенка (часть из них мы уже упоминали): - АСА - АнтиСоветская Агитация - КРД - КонтрРеволюционная Деятельность - КРТД - КонтрРеволюционная Троцкистская Деятельность (эта буквочка "т" очень утяжеляла жизнь зэка в лагере) - ПШ - Подозрение в Шпионаже (шпионаж, выходящий за подозрение, передавался в трибунал) - СВПШ - Связи, Ведущие (!) к Подозрению в Шпионаже - КРМ - КонтрРеволюционное Мышление - ВАС - Вынашивание Анти Советских настроений - СОЭ - Социально-Опасный Элемент - СВЭ - Социально-Вредный Элемент - ПД - Преступная Деятельность (ее охотно давали бывшим лагерникам, если ни к чему больше придраться было нельзя) И, наконец, очень емкая - ЧС - Член Семьи (осужденного по одной из предыдущих литер) Не забудем, что литеры эти не рассеивались равномерно по людям и годам, а подобно статьям кодекса и пунктам Указов, наступали внезапными эпидемиями. И еще оговоримся: ОСО вовсе не претендовало дать человеку приговор!
– оно не давало приговора!
– оно накладывало административное взыскание, вот и все. Естественно ж было ему иметь и юридическую свободу! Но хотя взыскание не претендовало стать судебным приговором, оно могло быть до двадцати пяти лет и включать в себя: - лишение званий и наград; - конфискацию всего имущества; - закрытое тюремное заключение; - лишение права переписки - и человек исчезал с лица земли еще надежней, чем по примитивному судебному приговору. Еще важным преимуществом ОСО было то, что его постановления нельзя было обжаловать - некуда было жаловаться: не было никакой инстанции ни выше его, ни ниже его. Подчинялось оно только министру внутренних дел, Сталину и сатане. Большим достоинством ОСО была и быстрота: ее лимитировала лишь техника машинописи. Наконец, ОСО не только не нуждалось видеть обвиняемого в глаза (тем разгружая межтюремный транспорт), но даже не требовало и фотографии его. В период большой загрузки тюрем тут было еще то удобство, что заключенный, окончив следствие мог не занимать собою место на тюремном полу, не есть дарового хлеба, а сразу - быть направляем в лагерь и честно там трудиться. Прочесть же копию выписки он мог и гораздо позже. В льготных случаях бывало так, что заключенных выгружали из вагонов на станции назначения; тут же, близ полотна, ставили на колени (это - от побега, но получалось - для молитвы ОСО) и тотчас же прочитывали им приговоры. Бывало иначе: приходящие в Переборы в 1938 году этапы не знали ни своих статей, ни сроков, но встречавший их писарь уже знал и тут же находил в списке: СВЭ - 5 лет (это было время, когда требовалось срочно много людей на канал "имени Москвы"). А другие и в лагере по много месяцев работали, не зная приговоров. После этого (рассказывает И.Добряк) их торжественно построили - да не когда-нибудь, а в день 1 мая 1938 года, когда красные флаги висели, и объявили приговоры тройки по Сталинской области (все-таки ОСО рассредотачивалось в натужное время): от десяти до двадцати лет каждому. А мой лагерный бригадир Синебрюхов в том же 1938 году с целым эшелоном неосужденных отправлен был из Челябинска в Череповец. Шли месяцы, зэки там работали. Вдруг зимою, в выходной день (замечайте, в какие дни-то? выгода ОСО в чем?) в трескучий мороз их выгнали во двор, построили, вышел приезжий лейтенант и представился, что прислан объявить им постановления ОСО. Но парень он оказался не злой, покосился на их худую обувь, на солнце в морозных столбах и сказал так: - А впрочем, ребята, чего вам тут мерзнуть? Знайте: всем вам дало ОСО по десять лет, это редко-редко кому по восемь. Понятно? Р-разой-дись!..

* * *

Но при такой откровенной машинности Особого Совещания - зачем тогда суды? Зачем конка, когда есть современный бесшумный трамвай, из которого не выпрыгнешь? Кормление судейских? Да просто неприлично демократическому государству не иметь судов. В 1919 году VIII съезд партии записал в программе: стремиться чтобы все трудящееся население поголовно привлекалось к отправлениию судейских обязанностей. "се поголовно" привлечь не удалось, судейское дело тонкое, но не без суда же совсем! Впрочем наши политические суды - спецколлегии областных судов, военные трибуналы (а почему, собственно, в мирное время - и трибуналы?),ну и все Верховные - дружно тянутся за ОСО, они тоже не погрязли в гласном судопроизводстве и прениях сторон. Первая и главная их черта - закрытость. Они прежде всего закрыты - для своего удобства. И мы так уже привыкли к тому, что миллионы и миллионы людей осуждены в закрытых заседаниях, мы настолько сжились с этим, что иной замороченный сын, брат или племянник осужденного ещеи фыркает тебе с убежденностью: "А как же ты хотел? Значит, касается дела... Враги узнают! Нельзя..." Так, боясь, что "враги узнают", и заколачиваем мы свою голову между собственных колен. Кто теперь в нашем отечестве, кроме книжных червей, помнит, что Каракозову, стрелявшему в царя, дали защитника? Что Желябова и всех народовольцев судили гласно, совсем не боясь, "что турки узнают"? Что Веру Засулич, стрелявшую, если переводить на наши термины в начальника московского управления МВД (хоть мимо головы, не попала просто) - не только не уничтожили в застенках, не только не судили закрыто, но в ОТКРЫТОМ суде ее ОПРАВДАЛИ присяжные заседатели (не тройка) - и она с триумфом уехала в карете? Этими сравнениями я не хочу сказать, что в России когда-то был совершенный суд. Вероятно, достойный суд есть самый поздний плод самого зрелого общества, либо уж надо иметь царя Соломона. Владимир Даль отмечает, что в дореформенной России "не было ни одной пословицы в похвалу судам"! Это ведь что-нибудь значит! Кажется, и в похвалу земским начальникам тоже ни одной пословицы сложить не успели. Но судебная реформа 1864 года все же ставила хоть городскую часть нашего общества на путь, ведущий к английским образцам, так восхищавшим Герцена. Говоря все это, я не забываю и высказанного Достоевским против наших судов присяжных ("Дневник писателя"): о злоупотреблении адвокатским красноречием ("Господа присяжные! да какая б это была женщина, если б она не зарезала соперницы?.. господа присяжные! да кто б из вас не выбросил ребенка из окна?.."), о том, что у присяжных минутный импульс может перевесить гражданскую ответственность. Но Достоевский душою далеко вперед забежал от нашей жизни, и опасся НЕ ТОГО, чего надо было опасаться! Он считал уже гласный суд достигнутым навсегда!.. (Да кто из его современников мог поверить в ОСО?..) В другом месте пишет и он: "лучше ошибиться в милосердии, чем в казни". О, да, да, да! Злоупотребление красноречием есть болезнь не только становящегося суда, но и шире - ставшей уже демократии (ставшей, но не выяснившей своих нравственных целей). Та же Англия дает нам примеры, как для перевеса своей партии лидер оппозиции не стесняется приписывать правительству худшее положение дел в стране, чем оно есть на самом деле. Злоупотребление красноречием - это худо. Но какое ж слово тогда применимо для злоупотребления закрытостью? Мечтал Достоевский о таком суде, где все нужное В ЗАЩИТУ обвиняемого выскажет прокурор. Это сколько ж нам веков ждать? Наш общественный опыт пока неизмеримо обогатил нас такими адвокатами, которые ОБВИНЯЮТ подсудимого ("как честный советский человек, как истинный патриот, я не могу не испытывать отвращения при разборе этих злодеяний...") А как хорошо в закрытом заседании! Мантия не нужна, можно и рукава засучить. Как легко работать!-ни микрофонов, ни корреспондентов, нипублики. (Нет, отчего, публика бывает, но: следователи. Например, в ЛенОблсуд они приходили днем послушать, как ведут себя питомцы, а ночью потом навещали в тюрьме тех, кого надо было усовестить.Группа Ч - на.

Вторая главная черта наших политических судов - определенность в работе. То есть предрешенность приговоров.Все тот же сборник "От тюрем..." навязывает нам материал: что предрешенность приговоров - дело давнее, что и в 1924-29 годах приговоры судов регулировались едиными административно-экономическими соображениями. Что начиная с 1924 года из-за безработицы в стране суды уменьшили число приговоров к исправтрудработам с проживанием на дому и увеличили краткосрочные тюремные приговоры (речь, конечно, о бытовиках). От этого произошло переполнение тюрем краткосрочниками (до 6 месяцев) и недостаточное использование их на работе в колониях. В начале 1929 года Наркомюст СССР циркуляром Nо 5 ОСУДИЛ вынесение краткосрочных приговоров, а 6.11.29 (в канун двенадцатой годовщины Октября и вступая в строительство социализма) постановлением ЦИК и СНК было уже просто ЗАПРЕЩЕНО давать срок менее одного года!

То есть, всегда известно, что от тебя начальству надо (да ведь и телефон есть!). Даже, по образцу ОСО, бывают и приговоры все заранее отпечатаны на машинке, и только фамилии потом вносятся от руки. И если какой-нибудь Страхович вскричит в судебном заседании: "Да не мог же я быть завербован Игнатовским, когда мне было от роду десять лет!" - так председателю (трибунал ЛВО, 1942) только гаркнуть: "Не клевещите на советскую разведку!" Уже все равно решено: всей группе Игнатовского вкруговую - расстрел. И только примешался в группу какой-то Липов: никто из группы его не знает, и он никого не знает. Но, так Липову - десять лет, ладно. Предрешенность приговоров - насколько ж она облегчает тернистую жизнь судьи! Тут не столько даже облегчение ума - думать не надо, сколько облегчение моральное: ты не терзаешься, что ошибешься в приговоре и осиротишь собственных своих детишек. И даже такого заядлого судью как Ульриха - какой крупный расстрел не его ртом произнесен?
– предрешенность располагает к добродушию. Вот в 1945 году Военная Коллегия разбирает дело "эстонских сепаратистов". Председательствует низенький плотненький добродушный Ульрих. Он не пропускает случая пошутить не только с коллегами, но и с заключенными (ведь это человечность и есть! новая черта, где это видано?). Узнав, что Сузи - адвокат, он ему с улыбкой: "Вот и пригодилась вам ваша профессия!" Ну, что в самом деле им делить? зачем озлобляться? Суд идет по приятному распорядку: прямо тут за судейским столом и курят, в приятное время - хороший обеденный перерыв. А к вечеру подошло - надо идти совещаться. Да кто ж совещается ночью? Заключенных оставили сидеть всю ночь за столами, а сами поехали по домам. Утром пришли свеженькие, выбритые, в девять утра: "Встать, суд идет!" - и всем по червонцу. И если упрекнут, что мол ОСО хоть без лицемерия, а тут де лицемерие делают вид, что совещаются, - нет, мы будем решительно возражать! Решительно! Ну, и третья черта, наконец - это диалектика (а раньше грубо называлось: "дышло, куда повернешь, туда и вышло"). Кодекс не должен быть застывшим камнем на пути судьи. Статьям кодекса уже десять, пятнадцать, двадцать лет быстротекущей жизни и, как говорил Фауст: "Весь мир меняется, несется все вперед,

А я нарушить слово не посмею?" Все статьи обросли истолкованиями, указаниями, инструкциями. Если деяние обвиняемого не охватывается кодексом, так можно осуждать еще: - по аналогии (какие возможности!) - просто за происхождение (7-35, принадлежность к социальноопасной среде) В Южно-Африканской республике террор дошел в последние годы до того, что каждого подозрительного (СОЭ) негра можно без следствия и суда арестовывать на три месяца!.. Сразу видно слабинку: почему не от трех лет до десяти?

– за связь с опасными лицами. Этого мы не знали. Это нам газета "Известия" рассказала в июле 1957 года. (вот где широта! какое лицо опасно и в чем связь - это лишь судье видно). Только не надо придираться к четкости издаваемых законов. Вот 13 января 1950 года вышел указ о возврате смертной казни (надо думать из подвалов Берии она и не уходила). Написано: можно казнить подрывников-диверсантов. Что это значит? Но сказано. Иосиф Виссарионович любит так: не досказать, намекнуть. Здесь только ли о том, кто толовой шашкой подрывает рельсы? Не написано. "Диверсант" мы знаем давно: кто выпустил недобркачественную продукцию - тот и диверсант. А кто такой подрывник? Например, если разговорами в трамвае подрывал авторитет правительства? Или замуж вышла за иностранца - разве она не подорвала величие нашей родины?.. Да не судья судит - судья только зарплату получает, судит инструкция! Инструкция 37-го года: десять-двадцать-расстрел. Инструкция 43-го: двадцать каторги-повешение. Инструкция 45-го: всем вкруговую по десять плюс пять лишения прав (рабочая сила на три пятилетки).Как Бабаев им крикнул, правда бытовик: "Да намордника мне хоть триста лет, вешайте! И до смерти за вас руки не подыму, благодетели!"