Чтение онлайн

Но, увы, Успенская, оказывается, не имеет политического кредо!
– вот что ужасно. Она так и отвечает: "я согласилась, чтобы мне платили определенные проценты" по раскрытым делам и еще "пополам делиться" с кем-то, кого Трибунал обходит, велит не называть. Своими словами Крыленко так выражает: "Успенская "не проходила по личному составу ВЧК и работала поштучно".Стр. 507.

Ну да впрочем, по-человечески ее понимая, объясняет нам обвинитель: она привыкла не считать денег, что такое ей несчастные 500 рублей зарплаты в ВСНХ, когда одно вымогательство (посодействовать купцу, чтоб сняли пломбы с его магазина) дает ей пять тысяч рублей, другое - с Мещерской-Гревс, жены арестованного - 17 тысяч. Впрочем, Успенская недолго оставалась простой сексоткой, с помощью крупных чекистов она через несколько месяцев была уже коммунисткой и следователем. Однако, никак мы не добермся до сути дела. Этой Мещерской-Гревс Успенская устроила свидание на частной квартире с неким Годелюком, закадычным другом Косырева, чтобы договориться о цене выкупа мужа (потребовала с нее... 600 тысяч рублей!). Но к несчастью каким-то необъясненным на суде путем это тайное свидание стало известно опять-таки присяжному поверенному Якулову тому самому, который уже завалил следователей-взяточников и, видимо, имел классовую ненависть ко всей системе пролетарского судо- и бессудо-производства. Якулов донес в московский ревтрибунал,Чтоб утишить возмущение читателя: этого Якулова, пьявиистого змея, к моменту суда над Косыревым уже посадили под стражу, нашли ему дело. Свидетельствовать его приводили под конвоем, а вскоре, надо надеяться, расстреляли. (И теперь мы удивляемся: как дошло до беззакония? Почему никто не боролся?) а следователь трибунала (помня ли гнев СНК по поводу следователей?) тоже совершил классовую ошибку: вместо того, чтобы просто предупредить товарища Дзержинского и все уладить по-семейному, - посадил за занавеской стенографистку. И так застенографированы были все ссылки Годелюка на Косырева, на Соловьева, на других комиссаров, все его рассказы, кто в ВЧК сколько тысяч берет, и под стенограмму же получил Годелюк 12 тысяч авансу, а Мещерской выдал пропуска для прохода в ВЧК, уже выписанные Контрольно-Ревизионной Комиссией, Либертом и Роттенбергом (там, в ЧК, торг должен был продолжаться). И тут - был накрыт! И в растерянности дал показания! (А Мещерская успела побывать и в Контрольно-Ревизионной Комиссии, и уже затребовано туда для проверки дела ее мужа.) Но позвольте! Но ведь такое разоблачение пятнает небесные одежды ЧК! Да в уме ли этот председатель московского ревтрибунала? Да своим ли он делом занимается? А таков был, оказывается, момент - момент, вовсе скрытый от нас в складках нашей величественной Истории! Оказывается, первый год работы ЧК проивел несколько отталкивающее впечатление даже на партию пролетариата, еще к тому не привыкшую. Всего только первый год, первый шаг славного пути был пройден ВЧК, а уже, как не совсем внятно пишет Крыленко, возник "спор между судом и его функциями - и внесудебными функциями ЧК... спор, разделявший в то время партию и рабочие районы на два лагеря".Крыленко, стр. 14.

Потому-то дело Косырева и могло возникнуть (а до той поры всем сходило), и могло подняться даже до всегосударственного уровня. Надо было спасать ВЧК! Спасать ВЧК! Соловьев просит Трибунал допустить его в Таганскую тюрьму к посаженному (увы, не на Лубянку) Годелюку побеседовать. Трибунал отказывает. Тогда Соловьев проникает в камеру Годелюка и безо всякого трибунала. И вот совпадение: как раз тут Годелюк тяжело заболевает, да. ("Едва ли можно говорить о наличии злой воли Соловьева", - расшаркивается Крыленко.) И, чувствуя приближение смерти, Годелюк потрясенно раскаивается, что мог оболгать ЧК, и просит дать бумагу и пишет письменное отречение: все неправда, в чем он оболгал Косырева и других комиссаров ЧК, и что было застенографировано через занавеску - тоже неправда!О, сколько сюжетов! О, где Шекспир? Сквозь стены прошел Соловьев, слабые камерные тени, Годелюк отрекается слабеющей рукой - а нам в театрах, а нам в кино только уличным пением "Вихрей враждебных" передают революционные годы...

"А кто пропуска ему выписал?" - настаивает Крыленко, пропуска для Мещерской не из воздуха взялись? Нет, обвинитель "не хочет говорить, что Соловьев к этому делу причастен, потому что... нет достаточных данных", но предполагает он, что "оставшиеся на свободе граждане с рыльцем в пушку" могли послать Соловьева в Таганку. Тут бы в самый раз допросить Либерта и Роттенберга, и вызваны они!
– но не явились! Вот так просто, не явились, уклонились. Так позвольте, Мещерскую же допросить! Представьте, и эта затруханная аристократка тоже имела смелость не явиться в Ревтрибунал! И нет сил ее принудить! А Годелюк отрекся - и умирает. А Косырев ничего не признает! И Соловьев ни в чем не виноват! И допрашивать некого... Зато какие свидетели по собственной доброй воле приехали в Трибунал! зампред ВЧК товарищ Петерс - и даже сам Феликс Эдмундович прибыл, встревоженный. Его продолговатое сожигающее лицо подвижника обращено к замершему трибуналу, и он проникновенно свидетельствует в защиту ни в чем не виновного Косырева, в защиту его высших моральных, революционных и деловых качеств. Показания эти, увы, не приведены нам, но Крыленко так передает: "Соловьев и Дзержинский расписывали прекрасные качества Косырева"Крыленко, стр. 522.

(Ах, неосторожный прапорщик!
– через 20 лет припомнят тебе на Лубянке этот процесс!) Легко догадаться, что мог говорить Дзержинский: что Косырев - железный чекист, беспощадный к врагам; что он - хороший товарищ. Горячее сердце, холодная голова, чистые руки. И из хлама клеветы восстает перед нами бронзовый рыцарь Косырев. К тому ж и биография его выявляет недюжинную волю. До революции он был судим несколько раз - и все больше за убийства: за то, что (г.Кострома) обманным образом с целью грабежа проник к старушке Смирновой и удушил ее собственными руками. Потом - за покушение на убийство своео отца и за убийство сотоварища с целью воспользоваться его паспортом. В остальных случаях Косырев судился за мошенничество, а в общем много лет провел на каторге (понятно его стремление к роскошной жизни!) и только царские амнистии его выручали. Тут строгие справедливые голоса крупнейших чекистов прервали обвинителя, указали ему, что все те предыдущие суды были помещичье-буржуазные и не могут быть приняты во внимание нашим новым обществом. Но что это? Зарвавшийся прапорщик с обвинительной кафедры Ревтрибунала отколол в ответ такую идейно-порочную тираду, что даже негармонично нам приводить ее здесь, в стройном изложении трибунальских процессов: "Если в старом царском суде было что-нибудь хорошее, чему мы могли доверять, так это только суд присяжных... К решению присяжных можно было всегда относиться с доверием, и там наблюдался минимум судебных ошибок". Тем более обидно слышать подобное от товарища Крыленки, что за три месяца перед тем на процессе провокатора Р.Малиновского, бывшего любимцем партийного руководства, несмотря на четыре уголовных судимости в прошлом, кооптированного в ЦК и назначенного в Думу, Обвинительная Власть занимала классово-безупречную позицию: "В наших глазах каждое преступление есть продукт данной социальной системы, и в этом смысле уголовная судимость по законам капиталистического общества и царского времени не является в наших глазах тем фактом, который кладет раз навсегда несмываемое пятно... Мы знаем много примеров, когда в наших рядах находились лица, имевшие в прошлом подобные факты, но мы никогда не делали отсюда вывода, что необходимо изъять такого человека из нашей среды. Человек, который знает наши принципы, не может опасаться, что наличие судимости в прошлом угрожает его поставить вне рядов революционеров..."Крыленко, стр. 337.

Вот так умел партийно говорить т.Крыленко! А тут благодаря его порочному рассуждению, затемнялся образ рыцаря Косырева. И создалась на трибунале такая обстановка, что товарищ Дзержинский вынужден был сказать: "У меня на секунду (ну, на секунду только!
– А.С.) возникла мысль, не падает ли гражданин Косырев жертвой политических страстей, которые в последнее время разгорелись вокруг Чрезвычайной Комиссии?"Стр. 509.

Спохватился Крыленко: "Я не хочу и никогда не хотел, чтобы настоящий процесс стал процессом не Косырева и Успенской, а процессом над ЧК. Этого я не только не могу хотеть, я должен всеми силами бороться против этого!" "Во главе Чрезвычайной Комиссии были поставлены наиболее ответственные, наиболее честные и выдержанные товарищи, которые брали на себя тяжелый долг разить, хотя бы с риском совершить ошибку... За это Революция обязана сказать свое спасибо... Я подчеркиваю эту сторону для того, чтобы мне... никто не мог потом сказать: "он оказался орудием политической измены".Стр.509-510, курсив мой - А.С. (Скажут!..) Вот по какому лезвию ходил верховный обвинитель! Но, видно, были у него какие-то контакты, еще из подпольных времен, откуда он узнавал, как повернется завтра. Это заметно по нескольким процессам, и здесь тоже. Какие-то были веяния в начале 1919 года, что - хватит ! пора обуздать ВЧК! Да был тот момент и "прекрасно выражен в статье Бухарина, когда он говорит, что на место законной революционности должна стать революционная законность".Стр. 511.

Диалектика, куда ни ткни! И вырывается у Крыленки: "Ревтрибунал призывается стать на смену чрезвычайным комиссиям" (НА СМЕНУ??..) Он впрочем "должен быть... не менее страшным в смысле осуществления системы устрашения, террора и угрозы, чем была Чрезвычайная Комиссия". Была ?.. Да он ее уже похоронил?!.. Позвольте, вы - на смену, а куда же чекистам? Грозные дни! Поспешишь и свидетелем в длинной до пят шинели. Но, может быть, ложные у вас источники, товарищ Крыленко? Да, затмилось небо над Лубянкой в те дни. И могла бы иначе пойти эта книга. Но как я предполагаю, что съездил железный Феликс к Владимиру Ильичу, потолковал, объяснил. И - разотмилось. Хотя через два дня, 17 февраля 1919 года, особым постановлением ВЦИК и была ЧК лишена ее судебных прав, - "но не надолго"! Крыленко, стр. 14.

А наше однодневное разбирательство еще тем осложнилось, что отвратительно вела себя негодница Успенская. Даже со скамьи подсудимых она "забросала грязью" еще других видных чекистов, не затронутых процессом, и даже самого товарища Петерса! (Оказывается, она использовала его чистое имя в своих шантажных операциях; она уже запросто сиживала у Петерса в кабинете при его разговорах с другими разведчиками.) Теперь она намекает на какое-то темное дореволюционное прошлое т.Петерса в Риге. Вот какая змея выросла из нее за 8 месяцев, несмотря на то, что эти восемь месяцев она находилась среди чекистов! Что делать с такой? Тут Крыленко вполне сомкнулся с мнением чекистов: "пока не установится прочный строй, а до этого еще далеко (?? разве?)... в интересах защиты Революции...
– нет и не может быть никакого другого приговора для гражданки Успенской, кроме уничтожения ее. Не расстрела, так и сказал: уничтожения! да ведь девчонка-то молоденькая, гражданин Крыленко! Ну, дайте ей десятку, ну - четвертную, к тому-то времени строй уже будет прочный? Увы: "Другого ответа нет и не может быть в интересах общества и Революции - и иначе нельзя ставить вопроса. Никакое изолирование в данном случае не принесет плодов!" Вот насолила... Значит, знает много... А Косыревым пришлось пожертвовать тоже. Расстреляли. Будут другие целей. И неужели когда-нибудь мы будем читать старые лубянские архивы? Нет, сожгут. Уже сожгли.

Как видит читатель, это был процесс малозначный, на нем можно было и не задерживаться. А вот

г) Дело "церковников" (11-16 января 1920 года) займет по мнению Крыленки "соответствующее место в анналах русской революции". Прямо-таки и в анналах. То-то Косырева за одни день свернули, а этих мыкали пять дней. Вот основные подсудимые: А.Д.Самарин (известное в России лицо, бывший обер-прокурор Синода, старатель освобождения церкви от царской власти, враг Распутина и вышиблен им с поста;Но обвинитель считает: что Самарин, что Распутин - какая разница?

Кузнецов, профессор церковного права Московского университета; московские протоиереи Успенский и Цветков. (О Цветкове сам же обвинитель: "крупный общественный деятель, быть может лучший из тех, кого могло дать духовенство, филантроп"). А вот их вина: они создали "Московский Совет Объединенных Приходов", а тот создал (из верующих сорока-восьмидесяти лет) добровольную охрану патриарха (конечно, безоружную), учредив в его подворье постоянные дневные и ночные дежурства с такой задачей: при опасности патриарху от властей собирать народ набатом и по телефону, и всей толпой потом идти за патриархом, куда его повезут, и просить (вот она, контрреволюция!) Совнарком отпустить патриарха! Какая древнерусская, святорусская затея!
– по набату собраться и валить толпой с челобитием!.. Удивляется обвинитель: а какая опасноть грозит патриарху? зачем придумано его защищать? Ну, в самом деле: только того, что уже два года, как ЧК ведет внесудебную расправу с неугодными; только того, что незадолго в Киеве четверо красноармейцев убили митрополита; только того, что уже на патриарха "дело закончено, остается переслать его в Ревтрибунал", и "только из бережного отношения к широким рабоче-крестьянским массам, еще находящимся под влиянием клериальной пропаганды, мы оставляем этих наших классовых врагов пока в покое" Крыленко, стр. 61.
– и какая же тревога православным о патриархе? Все два года не молчал патриарх Тихон - слал послания народным комиссарам, и священству, и пастве; его послания (вот где первый Самиздат!) не взятые типографиями, печатались на машинках; обличал уничтожение невинных, разорение страны - и какое ж теперь беспокойство за жизнь патриарха? А вот вторая вина подсудимых. По всей стране идет опись и реквизиция церковного имущества (это уже - сверх закрытие монастырей, сверх отнятых земель и угодий, это уже о блюдах, чашах и паникадилах речь) - Совет же приходов распространял воззвание к мирянам: сопротивляться и реквизициям, бья в набат. (Да ведь естественно! Да ведь и от татар защищали храмы так же!) И третья вина: наглая непрерывная подача заявлений в СНК о глумлениях местных работников над церковью, о грубых кощунствах и нарушениях закона о свободе совести. Заявления же эти, хоть и не удовлетворенные (показания Бонч-Бруевича, управделами СНК), приводили к дискредитации местных работников. Обозрев теперь все вины подсудимых, что и можно потребовать за эти ужасные преступления? Не подскажет ли и читателю революционная совесть? Да ТОЛЬКО РАССТРЕЛ! Как Крыленко и потребовал (для Самарина и Кузнецова). Но пока возились с проклятой законностью, да выслушивали слишком длинные речи слишком многочисленных буржуазных адвокатов (не приводимые нам по техническим соображениям), стало известно, что... отменена смертная казнь! Вот тебе раз! Не может быть, как так? Оказывается, Дзержинский распорядился по ВЧК (ЧК - и без расстрела?..) А на трибуналы СНК распространил? Еще нет. И воспрял Крыленко. И продолжал требовать расстрела, обосновывая так: "Если бы даже полагать, что укрепляющееся положение Республики устраняет непосредственную опасность от таких лиц, все же мне представляется несомненным, что в этот период созидательной работы... чистка... от старых деятелей-хамелеонов... является требованием революционной необходимости". "Постановлением ВЧК об отмене расстрелов... Советская власть гордится". Но: это "еще не обязывает нас считать, что вопрос об отмене расстрелов разрешен раз навсегда... во все времена Советской власти".Крыленко, стр. 81.

Очень пророчески! Вернут расстрел, вернут и весьма вскоре! Ведь еще какую вереницу надо ухлопать! (Еще и самого Крыленко, и многих классовых братьев его...) Что ж, послушался трибунал, приговорил Самарина и Кузнецова к расстрелу, но подогнал под амнистию: в концентрационный лагерь до полной победы над мировым империализмом! (И сегодня б еще им там сидеть...) А "лучшему, кого могло дать духовенство" - 15 лет с заменой на пятерку. Были и другие подсудимые, пристегнутые к процессу, чтоб хоть немного иметь вещественного обвинения: монахи и учителя Звенигорода, обвиненные по звенигородскому делу лета 1918 года, но почему-то полтора года не сужденные (а может быть уже разок и сужденные, а теперь еще разок, поскольку целесообразно). В то лето в звенигородский монастырь явились совработники к игумену ИонеБывший гвардеец-кавалергард Фиргуф, который "потом вдруг духовно переродился, все роздал нищим и ушел в монастырь, - и, впрочем, не знаю, была ли действительно эта раздача". Да ведь если допустить духовные перерождения, - что ж остается от классовой теории? , велели ("поворачивайтесь живей!") выдать хранимые мощи преподобного Саввы. Совработники при этом не только курили в храме (очевидно, и в алтаре) и уж конечно не снимали шапок, но тот, который взял в руки череп Саввы, стал в него плевать, подчеркивая мнимость святости. Были и другие кощунства. Это и привело к набату, народному мятежу и убийству кого-то из совработников. Остальные потом отперлись, что не кощунствовали и не плевали, и Крыленке достаточно их заявления.Да кто же не помнит этих сцен? Первое впечатление всей моей жизни, мне было, наверно, года три-четыре: как в кисловодскую церковь входят остроголовые (чекисты в буденовках) прорезают обомлевшую онемевшую толпу молящихся и прямо в шишаках, прерывая богослужение - в алтарь.

Так вот теперь судили и... этих совработников? Нет, - этих монахов.

Мы просим читателя сквозно иметь в виду: еще с 1918 года определился такой наш судебный обычай, что каждый московский процесс (разумеется, кроме несправедливого процесса над ЧК) не есть отдельный суд над случайно стекшимися обстоятельствами, нет: это - сигнал судебной политики; это витринный образец, по которому со склада отпускают для провинции; это тип, это - перед разделом арифметичнского задачника одно образцовое решение, по которому ученики дальше сообразят сами. Так, если сказано - "процесс церковников", то поймем во множественном числе. Да впрочем и сам верховный обвинитель охотно разъясняет нам: "почти по всем трибуналам Республики прокатились" Крыленко, стр. 61. (словечко-то!) подобные процессы. Совсем недавно были они в Северо-двинском, Тверском, Рязанском трибуналах; в Саратове, Казани, Уфе, Сольвычегодске, Царевококшайске судилось духовенство, псаломщики церкви, освобожденной Октябрьской революцией. Читателю помнится тут противоречие: почему же многие эти процессы ранее московского образца? Это - лишь недостаток нашего изложения. Судебное и внесудебное преследование освобожденной церкви началось еще в 1918 году и, судя по звенигородскому делу, уже тогда достигло остроты. В октябре 1918 года патриарх Тихон писал в послании Совнаркому, что нет свободы церковной проповеди, что "уже заплатили кровью мученичества многие смелые церковные проповедники... Вы наложили руку на церковное достояние, собранное поколениями верующих людей и не задумались нарушить их посмертную волю". (Наркомы, конечно, послания не читали, а управделы вот уж хохотали: нашел, чем корить - посмертная воля! Да с.... мы хотели на ваших предков!
– мы только на потомков работаем.) "Казнят епископов, священников, монахов и монахинь, ни в чем не повинных, а просто по огульному обвинению в какой-то расплывчатой и неопределенной контрреволюционности". Правда, с подходом Деникина и Колчака остановились, чтоб облегчить православным защиту революции. Но едва гражданская война стала спадать - снова взялись за церковь, и вот прокатилось по трибуналам, и в 1920 году ударили и по Троицко-Сергиевской лавре, добрались до мощей этого шовиниста Сергия Радонежского, перетряхнули их в московский музей.Патриарх цитирует Ключевского: "Ворота лавры Преподобного затворятся и лампады погаснут над его гробницей только тогда, когда мы растратим без остатка весь духовный нравственный запас, завещанный нам нашими великими строителями земли Русской, как Преподобный Сергий". Не думал Ключевский, что эта растрата совершится почти при его жизни. Патриарх просил приема у Председателя Совета Народных Комиссаров, чтоб уговорить не трогать лавру и мощи, ведь отделена же церковь от государства! Отвечено было, что Председатель занят обсуждением важных дел и свидание не может состояться в ближайшие дни. Ни - в позднейшие.