Чтение онлайн

Инструкция 49-го: всем по двадцать пять вкруговую.И так настоящий шпион (Шульц, Берлин, 1948 год) мог получить 10 лет, а никогда им не бывший Гюнтер Вашкау - двадцать пять. Потому что - волна, 1949 год.

Машина штампует. Однажды арестованный лишен всех прав уже при обрезании пуговиц на пороге ГБ и не может избежать СРОКА. И юридические работники так привыкли к этому, что оскандалились в 1958-м году: напечатали в газетах проект новых "Основ уголовного производства СССР" и в нем ЗАБЫЛИ дать пункт о возможном содержании оправдательного приговора! Правительственная газета"Известия" 10 сентября 1958 год. мягко выговорила: "Может создаться впечатление, что наши суды выносят только обвинительные приговоры". А стать на сторону юристов: почему, собственно, суд должен иметь два исхода, если всеобщие заборы производятся из одного кандидата? Да оправдательный приговор это же экономическая бессмыслица! Ведь это значит, что и осведомители, и оперативники, и следствие, и прокуратура, и внутренняя охрана тюрьмы, и конвой - все проработали вхолостую!

Вот одно простое и типичное трибунальное дело. В 1941 году в наших бездействующих войсках, стоявших в Монголии, оперчекистские отделы должны были проявить активность и бдительность. Военфельдшер Лозовский, имевший повод приревновать какую-то женщину к лейтенанту Павлу Чульпеневу, это сообразил. Он задал Чульпеневу, с глазу на глаз три вопроса: 1. Как ты думаешь - почему мы отступаем перед немцами? (Чульпенев: техники у него больше, да и отмобилизовался раньше. Лозовский: нет, это маневр, мы его заманиваем) 2. Ты веришь в помощь союзников? (Чульпенев: верю что помогут, но не бескорыстно. Лозовский: обманут, не помогут ничуть.) 3. Почему Северо-Западным фронтом послан командовать Ворошилов? Чульпенев ответил и забыл. А Лозовский написал донос. Чульпенев вызван в политотдел дивизии и исключен из комсомола: за пораженческие настроения, за восхваление немецкой техники, за умаление стратегии нашего командования. Больше всего при этом ораторствует комсорг Калягин (он на Халхин-Голе при Чульпеневе проявил себя трусом и теперь ему удобно навсегда убрать свидетеля). Арест. Единственная очная ставка с Лозовским. Их прежний разговор НЕ ОБСУЖДАЕТСЯ следователем. Вопрос только: знаете ли вы этого человека?
– Да.
– Свидетель, можете идти. (Следователь боится, что обвинение развалится.)Лозовский теперь кандидат медицинских наук живет в Москве, у него все благополучно. Чульпенев - водитель троллейбуса.

Подавленный месячным сидением в яме, Чульпенев предстает перед трибуналом 36-й мотодивизии. Присутствуют: командир дивизии Лебедев, начальник политотдела Слесарев. Свидетель Лозовский на суд даже не вызван. (Однако, для оформления ложных показаний уже после суда возьмут подпись и с Лозовского и с комиссара Серегина.) Вопросы суда: был у вас разговор с Лозовским? о чем он вас спрашивал? как вы ответили? Чульпенев простодушно докладывает, что он все еще не видит своей вины. "Но ведь многие ж разговаривают!" - наивно восклицает он. Суд отзывчив: "Кто именно? Назовите." Но Чульпенев не из их породы! Ему дают последнее слово. "Прошу суд еще раз проверить мой патриотизм, дать мне задание, связанное со смертью!" И простосердечный богатырь: "мне - и тому, кто меня оклеветал, нам вместе!" Э, нет, эти рыцарские замашки мы имеем задание в народе убивать. Лозовский должен выдавать порошки, Серегин должен воспитывать бойцов.Серегин Виктор Андреевич сейчас в Москве, работает в комбинате бытового обслуживания при Моссовете. Живет хорошо.

И разве важно - умрешь ты или не умрешь? Важно, что мы стояли на страже. Вышли, покурили, вернулись: десять лет и три лишения прав. Таких дел в каждой дивизии за войну было не десять (иначе дороговато было бы содержать трибунал). А сколько всего дивизий - пусть посчитает читатель. ... Удручающе похожи друг на друга заседания трибуналов. Удручающе безлики и безчувственны судьи - резиновые перчатки. Приговоры - все с конвейера. Все держат серьезный вид, но все понимают, что это - балаган, и яснее всего это - конвойным ребятам, попроще. На новосибирской пересылке в 1945 году конвой принимает арестантов перекличкой по делам. "Такой-то!" "58-1-а, двадцать пять лет". Начальник конвоя заинтересовался: "За что дали?" - "Да ни за что." - "Врешь. Ни за что - десять дают!" Когда трибунал торопится, "совещание" занимает одну минуту - выйти и войти. Когда рабочий день трибунала по 16 часов подряд - в дверь совещательной комнаты видна белая скатерть, накрытый стол, вазы с фруктами. Если не очень спешат - приговор любят читать "с психологией": "... приговорить к высшей мере наказания!.." Пауза. Судья смотрит осужденному в глаза, это интересно: как он переживает? что он там сейчас чувствует? "...Но, учитывая чистосердечное раскаяние..." Все стены трибунальской ожидальни исцарапаны гвоздями и карандашами: "получил расстрел", "получил четвертную", "получил десятку". Надписи не стирают: это назидательно. Бойся, клонись и не думай, что ты можешь что-нибудь изменить своим поведением. Хоть демосфенову речь произнеси в свое оправдание в пустом зале при кучке следователей (Ольга Слиозберг на ВерхСуде, 1936) - это нисколько тебе не поможет. Вот поднять с десятки на расстрел - это ты можешь; вот если крикнешь им: "Вы фашисты! Я стыжусь, что несколько лет состоял в вашей партии!" (Николай Семенович Даскаль спецколлегии Азово-Черноморского края, председатель Холик, Майкоп, 1937) тогда мотанут новое дело, тогда погубят. Чавдаров рассказывает случай, когда на суде обвиняемые вдруг отказались от всех своих ложных признаний на следствии. Что ж? Если и была заминка для перегляда, то только несколько секунд. Прокурор потребовал перерыва, не объясняя, зачем. Из следственной тюрьмы примчались следователи и их подсобники-молотобойцы. Всех подсудимых, разведенных по боксам, снова хорошо избили, обещая на втором перерыве добить. Перерыв окончился. Судья заново всех опросил - и все теперь признали. Выдающуюся ловкость проявил Александр Григорьевич Каретников, директор научно-исследовательского текстильного института. Перед самым тем, как должно было открыться заседание Военной Коллегии Верховного Суда, он заявил через охрану, что хочет дать дополнительные показания. Это, конечно, заинтересовало. Его принял прокурор. Каретников обнажил ему свою гниющую ключицу, перебитую табуреткой следователя, и заявил: "Я все подписал под пытками." Уж прокурор проклинал себя за жадность к "дополнительным" показаниям, но поздно. Каждый из них бестрепетен лишь пока он незамечаемая часть общей действующей машины. Но как только на нем сосредоточилась личная ответственность, луч света уперся прямо в него - он бледнеет, он понимает, что и он - ничто, и он может поскользнуться на любой корке. Так Каретников поймал прокурора и тот не решился притушить дела. Началось заседание Военной Коллегии, Каретников повторил все и там... Вот когда Военная Коллегия ушла действительно совещаться! Но приговор она могла вынести только оправдательный и, значит, тут же освободить Каретникова. И поэтому... НЕ ВЫНЕСЛА НИКАКОГО! Как ни в чем не бывало, взяли Каретникова опять в тюрьму, подлечили его, подержали три месяца. Пришел новый следователь, очень вежливый, выписал новый ордер на арест (если б Коллегия не кривила, хоть эти три месяца Каретников мог бы погулять на воле!), задал снова вопросы первого следователя. Каретников, предчувствуя свободу, держался стойко и ни в чем не признавал себя виноватым. И что же?.. По ОСО он получил 8 лет. Этот пример достаточно показывает возможности арестанта и возможности ОСО. А Державин так писал: "Пристрастный суд - разбоя злее. Судьи - враги, где спит закон. Пред вами гражданина шея Протянута без оборон." Но редко у Военной Коллегии Верховного Суда случались такие неприятности, да и вообще редко она протирала свои мутные глаза, чтобы взглянуть на отдельного оловянного арестантика. А.Д.Р., инженер-электрик, в 1937 году был втащен наверх, на четвертый этаж, бегом по лестнице двумя конвоирами под руки (лифт, вероятно работал, но арестанты сыпали так часто, что тогда и сотрудникам бы не подняться). Разминуясь со встречным, уже осужденным, вбежали в зал. Военная Коллегия так торопилась, что даже не сидели, а стояли все трое. С трудом отдышавшись (ведь обессилел от долгого следствия) Р. вымолвил свою фамилию, имя-отчество. Что-то бормотнули, переглянулись и Ульрих - все он же!
– объявил: "Двадцать лет!" И прочь бегом поволокли Р., бегом втащили следующего.

Случилось как во сне: в ферале 1963 года по той же самой лестнице, но в вежливом сопровождении полковника-парторга, пришлось подняться и мне. И в зале с круглою колоннадой, где, говорят, заседает пленум Верховного Суда Союза, с огромным подковообразным столом и внутри него еще с круглым и семью старинными стульями, меня слушали семьдесят сотрудников Военной Коллегии - вот той самой, которая судила когда-то Каретникова, и Р. и других и прочее и так далее... И я сказал им: "Что за знаменательный день! Будучи осужден сперва на лагерь, потом на вечную ссылку - я никогда в глаза не видел ни одного судьи. И вот теперь я вижу вас всех, собранных вместе!" (И они-то видели живого зэка, протертыми глазами, - впервые.) Но, оказывается, это были - не они! Да. Теперь говорили они, что - это были не они. Уверяли меня, что ТЕХ - уже нет. Некоторые ушли на почетную пенсию, кого-то сняли (Ульрих, выдающийся из палачей, был снят, оказывается, еще при Сталине, в 1950 году за... бесхребетность!) Кое-кого (наперечет нескольких) даже судили при Хрущеве, и те со скамьи подсудимых угрожали: "Сегодня ты нас судишь, а завтра мы тебя, смотри!" Но как все начинания Хрущева, это движение, сперва очень энергичное, было им вскоре забыто, покинуто, и не дошло до черты необратимого изменения, а значит, осталось в области прежней. В несколько голосов ветераны юрисдикции теперь вспоминали, подбрасывая мне невольно материал для этой главы (а если б они взялись опубликовать да вспоминать? Но годы идут, вот еще пять прошло, а светлее не стало.) Вспоминали, как на судебных совещаниях с трибуны судьи гордились тем, что удалось не применять статью 51-ю УК о смягчающих обстоятельствах и таким образом удалось давать двадцать пять вместо десятки! Или как были унижено Суды подчинены Органам! Некоему судье поступило на суд дело: гражданин, вернувшийся из Соединенных Штатов, клеветнически утверждал, что там хорошие автомобильные дороги. И больше ничего. И в деле - больше ничего! Судья отважился вернуть дело на доследование с целью получения "полноценного антисоветского материала" - то есть, чтобы заключенного этого попытали и побили. Но эту благую цель судьи не учли, отвечено было с гневом: "Вы что нашим Органам не доверяете?" - и судья был сослан секретарем трибунала на Сахалин! (При Хрущеве было мягче: "провинившихся" судей посылали... ну, куда б вы думали?... адвокатами!)("Известия" 9.6.64.) Тут интересен взгляд на судебную защиту!... А в 1918 году судей, выносящих слишком мягкие приговоры В.И.Ленин требовал исключать из партии.

Так же склонялась перед Органами и прокуратура. Когда в 1942 году вопиюще разгласилось злоупотребление Рюмина в северо-морской контрразведке, прокуратура не посмела вмешаться своею властью, а лишь почтительно доложила Абакумову, что его мальчики шалят. Было от чего Абакумову считать Органы солью земли! (Тогда-то, вызвав Рюмина, он его и возвысил на свою погибель.) Просто времени не было, они бы мне рассказали и вдесятеро. Но задумаешься и над этим. Если и суд и прокуратура были только пешками министра госбезопасности - так может и главою отдельною их не надо было описывать? Они рассказывали мне наперебой, я оглядывался и удивлялся: да это люди! вполне ЛЮДИ! Вот они улыбаются! Вот они искренно изъясняют, как хотели только хорошего. Ну, а если так повернется еще, что опять придется им меня судить?
– вот в этом зале (мне показывают главный зал). Так что ж, и осудят. Кто ж у истока - курица или яйцо? люди или системы? Несколько веков была у нас пословица: не бойся закона - бойся судьи. Но, мне кажется, закон перешагнул уже через людей, люди отстали в жестокости. И пора эту пословицу вывернуть: не бойся судьи - бойся закона. Абакумовского, конечно. Вот они выходят на трибуну, обсуждая "Ивана Денисовича". Вот они обрадованно говорят, что книга эта облегчила их совесть (так и говорят...). Признают, что я дал картину еще очень смягченную, что каждый из них знает более тяжелые лагеря. (Так - ведали?..) Из семидесяти человек, сидящих по подкове, несколько выступающих оказываются сведущими в литературе, даже читателями "Нового мира", они жаждут реформ, живо судят о наших общественных язвах, о запущенности деревни... Я сижу и думаю: если первая крохотная капля правды разорвалась как психологическая бомба - что же будет в нашей стране, когда Правда обрушится водопадами? А - обрушится, ведь не миновать.

Мы все забываем. Мы помним не быль, не историю, - а только тот штампованный пунктир, который и хотели в нашей памяти пробить непрестанным долблением. Я не знаю, свойство ли это всего человечества, но нашего народа - да. Обидное свойство. Может быть, оно и от доброты, а - обидное. Оно отдает нас добычею лжецам. Так, если не надо, чтобы мы помнили даже гласные судебные процессы - то мы их и не помним. (Ямка в мозгу лишь от того, что каждый день по радио.) Не о молодежи говорю, она конечно не знает, но - о современниках тех процессов. Попросите среднего человека перечислить, какие были громкие гласные суды - вспомнит бухаринский, зиновьевский. Еще поднаморщась Промпартию. Все, больше не было гласных процессов. Они начались тотчас же после Октября. Они в 1918 году уже обильно шли, во многих трибуналах. Они шли, когда не было еще ни законов, ни кодексов, и сверяться могли судьи только с нуждами рабоче-крестьянской власти. Они открывали собой, как думалось тогда, стезю бесстрашной законности. Их подробная история еще когда-нибудь кем-нибудь напишется, а нам и мериться нечего вместить ее в наше исследование. Однако, без малого обзора не обойтись. Какие-то обугленные развалины мы все ж обязаны расщупать и в том утреннем розовом нежном тумане. В те динамичные годы не ржавели в ножнах сабли войны, но и не пристывали к кобурам револьверы кары. Это позже придумали прятать расстрелы в ночах, в подвалах и стрелять в затылок. А в 1918-м известный рязанский чекист Стельмах расстреливал днем, во дворе, и так, что ожидающие смертники могли наблюдать из тюремных окон. Был официальный термин тогда: внесудебная расправа. Не потому, что не было еще судов, а потому, что была ЧК.Этого птенца с твердеющим клювом своим отогревал Троцкий: "Устрашение является могущественным средством политики, и надо быть ханжей, чтобы этого не понимать". И Зиновьев ликовал, еще не предвидя своего конца: "Буквы ГПУ, как и буквы ВЧК, самые популярные в мировом масштабе".

Потому что так эффективнее. Суды были и судили, и казнили, но надо помнить, что параллельно им и независимо от них шла сама собой внесудебная расправа. Как представить размеры ее? М.Лацис в своем популярном обзоре деятельности ЧКМ.Н.Лацис (Судрабс) - Два года борьбы на внутреннем фронте.
– ГИЗ, М., 1920. дает нам только за полтора года (1918-й и половина 1919-го) и только по двадцати губерниям центральной России ("цифры, представленные здесь далеко не полны",стр. 74. отчасти может быть и по скромности): расстрелянных ЧК (то есть бессудно, помимо судов) - 8389 человекстр. 75. (восемь тысяч триста восемьдесят девять), раскрыто контрреволюционных организаций - 412 (фантастическая цифра, зная неспособность нашу к организации во всю нашу историю, да еще общую разрозненность и упадок духа тех лет); всего арестовано - 87 тысяч.Лацис, стр. 76. (А эта цифра отдает преуменьшением.) С чем можно было бы сопоставить для оценки? В 1907 году группа левых деятелей издала сборник статей "Против смертной казни",Под ред. Гернета, Изд. 2-е. где приводитсястр. 385-423. поименный перечень всех приговоренных к казни с 1826 года по 1906 год. Составители оговариваются, что он еще незаконченный, что этот список тоже неполон (однако, не ущербнее же данных Лациса, составленных в гражданскую войну). Он насчитывает 1397 имен, отсюда должны быть исключены 233 человека, которым приговор был заменен и 270 человек не разысканных (в основном - польских повстанцах, бежавших на Запад). Остается 894 человека. Эта цифра за 80 лет не выдерживает сравнения с лацисовой за полтора года да еще не по всем губерниям.
– Правда, составитель сборника тут же приводит и другую предположительную статистику, по которой приговорено к смерти (может быть и не казнено) за один лишь 1906 год - 1310 человек, а всего с 1826 года - 3419 человек. Это - как раз разгар пресловутой столыпинской реакции, и о нем есть еще цифраЖурнал "Былое" N 2/14, февраль 1907 г. : 950 казней за шесть месяцев. (Они существовали, столыпинские военно-полевые суды.) Жутко звучит, но для укрепившихся наших нервов не вытягивает и она: нашу-то цифирку на полгода пересчитав, все равно получим ВТРОЕ ГУЩЕ - да это еще по двадцати губерниям, да это еще без судов, без трибуналов. Суды же действовали само собой еще с ноября 1917 года. При всем недосуге издали для них в 1919 году "Руководящие начала уголовного права РСФСР" (мы их не читали, достать не могли, а знаем, что было там "лишение свободы на неопределенный срок", то есть - до особого распоряжения). Суды были трех родов: народные, окружные и ревтрибуналы. Нарсуды занимались бытовыми и уголовными делами. Расстрела они давать не могли. До июля 1918 года еще тянулось в юстиции левоэсеровское наследство: нарсуды, смешно сказать, не могли давать более двух лет. Лишь особым вмешательством правительства отдельные недопустимо-мягкие приговоры поднимались до 20 лет.См. часть III, глава 1.

С июля 1918 года отпустили нарсудам право на пять лет. Когда же утихли все военные грозы, в 1922 году нарсуды получили право присуждать к 10 годам и потеряли право присуждать меньше, чем к шести месяцам. Окружные суды и ревтрибуналы постоянно имели право расстрела, но на короткое время лишались его: окружные в 1920-м, трибуналы - в 1921-м. Тут много мелких зубчиков, проследить которые сумеет только подробный историк тех лет. Тот историк может быть разыщет документы, развернет нам свиток трибунальских приговоров, выложит и статистику. (Хотя вряд ли. Чего не уничтожило время и события, то уничтожили заинтересованные.) А мы только знаем, что ревтрибуналы не дремали, судили кипуче. Что каждое взятие города в ходе гражданской войны отмечалось не только ружейными дымками во дворе ЧК, но и бессонными заседаниями трибунала. И для того, чтоб эту пулю получить, не надо было непременно быть белым офицером, сенатором, помещиком, монахом, кадетом, эсером или анархистом. Лишь белых мягких немозолистых рук в те годы было совершенно довольно для расстрельного приговора. Но можно догадаться, что в Ижевске или Воткинске, Ярославле или Муроме, Козлове или Тамбове мятежи недешево обошлись и корявым рукам. В тех свитках - внесудебном и трибунальском - если они когда-нибудь перед нами опадут, удивительнее всего будет число простых крестьян. Потому что нет числа крестьянским волнениям и восстаниям с 18-го по 21-й год, хотя не украсили они цветных листов "Истории гражданской войны", никто не фотографировал и для кино не снимал этих возбужденных толп с кольями, вилами и топорами, идущих на пулеметы, а потом со связанными руками десять за одного!
– в шеренги построенных для расстрела. Сапожковское восстание так и помнят в одном сапожке, пителинское - в одном Пителине. Из того же обзора Лациса за те же полтора года по двадцати губерниям узнаем и число подавленных восстаний - 344.Лацис, стр.75.

(Крестьянские восстания еще с 1918 года обозначали словом "кулацкие", ибо не могли же крестьяне восставать против рабоче-крестьянской власти! Но как объяснить, что всякий раз восставало не три избы в деревне, а вся деревня целиком? Почему масса бедняков своими такими же вилами и топорами не убивала восставших "кулаков", а вместе с ними шла на пулеметы? Лацис: "прочих крестьян [кулак] обещаниями, клеветой и угрозами заставлял принимать участие в этих восстаниях".Там же, стр. 70.

Но уж куда обещательней, чем лозунги комбеда! куда угрозней, чем пулеметы ЧОНа!) Части Особого Назначения

А сколько еще затягивало в те жернова совсем случайных, ну совсем случайных людей, уничтожение которых составляет неизбежную половину сути всякой стреляющей революции? Вот рассказанное очевидцем заседание рязанского ревтрибунала в 1919 году по делу толстовца И.Е-ва. При объявлении всеобщей обязательной мобилизации в Красную Армию (через год после: "Долой войну! Штык в землю! По домам!") в одной только Рязанской губернии до сентября 1919 года было "выловлено и отправлено на фронт 54.697 дезертиров"стр. 74. (а сколь-то еще на месте пристреляно для примера). Е-в же не дезертировал вовсе, а открыто отказывался от военной службы по религиозным соображениям. Он мобилизован насильно, но в казармах не берет оружия, не ходит на занятия. Возмущенный комиссар част передает его в ЧК с запискою: не признает советской власти".Допрос. За столом трое, перед каждым по нагану. "Видели мы таких героев, сейчас на колени упадешь! Немедленно соглашайся воевать, иначе тут и застрелим!" Но Е-в тверд: он не может воевать, он - приверженец свободного христианства. Передается его дело в ревтрибунал. Открытое заседание, в зале - человек сто. Любезный старенький адвокат. Ученый обвинитель (слово "прокурор" запрещено до 1922 года) Никольскй, тоже старый юрист. Один из заседателей пытается выяснить у подсудимого его воззрения ("как же вы, представитель трудящегося народа, можете разделять взгляды аристократа графа Толстого?"), председатель трибунала обрывает и не дает выяснить. Ссора. Заседатель: - Вот вы не хотите убивать людей и отговариваете других. Но белые начали войну, а вы нам мешаете защищаться. Вот мы отправим вас к Колчаку, проповедуйте там свое непротивление! Е-в: - Куда отправите, туда и поеду. Обвинитель: - Трибунал должен заниматься не всяким уголовным деянием, а только контрреволюционным. По составу преступления требую передать это дело в народный суд. Председатель: - Ха! Деяния! Ишь, ты, какой законник! Мы руководствуемся не законами, а нашей революционной совестью! Обвиниитель: - Я настаиваю, чтобы вы внесли мое требование в протокол. Защитник: - Я присоединяюсь к обвинителю. Дело должно слушаться в обычном суде. Председатель: - Вот старый дурак! Где его выискали? Защитник: - Сорок лет работаю адвокатом, а такое оскорбление слышу первый раз. Занесите в протокол. Председатель (хохочет): - Занесем! Занесем! Смех в зале. Суд удаляется на совещание. Из совещательной комнаты слышны крики раздора. Вышли с приговором: расстрелять! В зале шум возмущения. Обвинитель: - Я протестую против приговора и буду жаловаться в комиссариат юстиции! Защитник: - Я присоединяюсь к обвинителю! Председатель: - Очистить зал!!! Повели конвоиры Е-ва в тюрьму и говорят: "Если бы, браток, все такие были, как ты - добро! Никакой бы войны не было, ни белых, ни красных!" Пришли к себе в казарму, собрали красноармейское собрание. Оно осудило приговор. Написали протест в Москву. Ожидая каждый день смерти и воочию наблюдая расстрелы из окна, Е-в просидел 37 дней. Пришла замена: 15 лет строгой изоляции. Поучительный пример. Хотя революционная законность отчасти и победила, но сколько усилий это потребовало от председателя трибунала! Сколько еще расстроенности, недисциплинированности, несознательности! Обвинение заодно с защитой, конвоиры лезут не в свое дело слать резолюцию. Ох, нелегко становится диктатуре пролетариата и новому суду! Разумеется, не все заседания такие разболтанные, но и такое же не одно! Сколько еще уйдет лет, пока выявится, направится и утвердится нужная линия, пока защита станет заодно с прокурором и судом, и с ними же заодно подсудимый, и с ними же заодно все резолюции масс! Проследить этот многолетний путь - благодарная задача историка. А нам как двигаться в том розовом тумане? Кого опрашивать? Расстрелянные не расскажут, рассеянные не расскажут. Ни подсудимых, ни адвокатов, ни конвоира, ни зрителей, хоть бы они и сохранились, нам искать не дадут. И, очевидно, помочь нам может только обвинение. Вот попал к нам от доброхотов неуничтоженный экземпляр книги обвинительных речей неистового революционера, первого рабоче-крестьянского наркомвоена, Главковерха, потом - зачинателя Отдела Исключительных Судов Наркомюста (готовился ему персональный пост Трибуна, но Ленин этот термин отменил,Ленин, 5 изд., том 36, стр. 210.