Чтение онлайн

Жене ли в постели шептал, что хорошо бы свергнуть советскую власть, или агитировал на выборах, или бомбы бросал - все едино! Наказание одинаково!!! Как у провидчивого художника из нескольких резких угольных черт вдруг восстает желанный портрет - так и нам все больше выступает в набросках 1922 года - вся панорама 37-го, 45-го, 49-го. Но - нет, еще не то! Еще не то - ПОВЕДЕНИЕ ПОДСУДИМЫХ. Они еще - не подученные бараны, они еще - люди! Мало, очень мало сказано нам, а понять можно. Иногда Крыленко по оплошности приводит их слова, произнесенные уже здесь, на суде. Вот подсудимый Берг "обвинял большевиков в жертвах 5 января" (расстрел демонстрантов в защиту Учредительного собрания). А вот и прямехонько, Либеров: "я признаю себя виновным в том, что в 1918 году я недостаточно работал для свержения власти большевиков".Крыленко, стр. 103.

И Евгения Ратнер о том же, и опять Берг: "считаю себя виновным перед рабочей Россией в том, что не смог со всей силой бороться с так называемой рабоче-крестьянской властью, но я надеюсь, что мое время еще не ушло". (Ушло, голубчик, ушло.) Есть тут и старая страсть к звучанию фразы - но есть же и твердость! Аргументирует прокурор: обвиняемые опасны для Советской России, ибо считают благом все, что делали. "Быть может некоторые из подсудимых находят свое утешение в том, что когда-нибудь летописец будет о них или об их поведении на суде отзываться с похвалой". И постановление ВЦИК уже после суда: они "на самом процессе оставили за собой право продолжать" прежнюю деятельность. А подсудимый Гендельман-Грабовский (сам юрист) выделился на суде спорами с Крыленко о подтасовке свидетельских показаний, об "особых методах обращения со свидетелями до процесса" - читай: о явности обработки их в ГПУ. (Это уже все есть! все есть!
– немного осталось дожать до идеала.) Оказывается: предварительное следствие велось под наблюдением прокурора (Крыленки же) и при этом сознательно сглаживались отдельные несогласованности в показаниях. Есть показания, впервые заявленные только перед Трибуналом. Ну что ж, ну есть шероховатости. Ну, недоработки есть. Но в конце концов "нам надлежит с совершенной ясностью и хладнокровностью сказать... занимает нас не вопрос о том, как суд истории будет оценивать творимое нами дело".Стр. 325.

А шероховатости - учтем, исправим. А пока, выворачиваясь, Крыленко - должно быть, первый и последний раз в советской юриспруденции - вспоминает о дознании! о первичном дознании, еще до следствия! И вот как это у него ловко выкладывается: то, что было без наблюдения прокурора и вы считали следствием - то было дознание. А то, что вы считаете переследствием под оком прокурора, когда увязываются концы и заворачиваются болты - так это и есть следствие! Хаотические "материалы органов дознания, не проверенные следствием, имеют гораздо меньшую судебную доказательную ценность, чем материалы следствия",Стр. 238.

когда направляют его умело. Ловок, в ступе не утолчешь. По-деловому говоря, обидно Крыленке полгода к этому процессу готовиться, да два месяца на нем гавкаться, да часиков пятнадцать вытягивать свою обвинительную речь, тогда как все эти подсудимые "не раз и не два были в руках чрезвычайных органов в такие момент, когда эти органы имели чрезвычайные полномочия; но благодаря тем или иным обстоятельствам им удалось уцелеть"Крыленко, стр 322.

– и вот теперь на Крыленке работа - тянуть их на законный расстрел. Конечно, "приговор должен быть один - расстрел всех до одного!"Стр. 326.

Но, великодушно оговаривается Крыленко, поскольку дело все-таки у мира на виду, сказанное прокурором "не является указанием для суда", которое бы тот был "обязан непосредственно принять к сведению или исполнению".Стр. 319.

И хорош же тот суд, которому это надо объяснять!.. И Трибунал в своем приговоре проявляет дерзость: он изрекает расстрел действительно не "всем до одного", а только четырнадцати человекам. Остальным - тюрьмы, лагеря, да еще на дополнительную сотню человек "выделяется дело производством". И - помните, помните, читатель: на Верховный Трибунал "смотрят все остальные суды Республики, [он] дает им руководящие указания"Стр. 407. , приговор Верхтриба используется "в качестве указующей директивы".Стр. 409.

Сколько еще по провинции закатают - это уж вы смекайте сами. А пожалуй всего этого процесса стоит кассация Президиума ВЦИК: утвердить расстрельный приговор, но исполнением приостановить. И дальнейшая судьба осужденных будет зависеть от поведения эсеров, оставшихся на свободе (очевидно - и заграничных). Если будут против нас - хлопнем этих. На полях России уже жали второй мирный урожай. Нигде, кроме дворов ЧК, уже не стреляли (в Ярославле - Перхурова, в Петрограде - митрополита Вениамина. И присно, и присно, и присно). Под лазурным небом, синими водами плыли за границу наши первые дипломаты и журналисты. Центральный Исполнительный Комитет Рабочих и Крестьянских депутатов оставлял за пазухой вечных заложников. Члены правящей партии прочли шестьдесят номеров "Правды" о процессе (они все читали газеты) - и все говорили ДА, ДА, ДА. Никто не вымолвил НЕТ. И чему они потом удивлялись в 37-м? На что жаловались?.. Разве не были заложены все основы бессудия - сперва внесудебной расправой ЧК, потом вот этими ранними процессами и этим юным Кодексом? Развве 1937-й не был тоже ЦЕЛЕСООБРАЗЕН (сообразен целям Сталина, а может быть и Истории)? Пророчески же сорвалось у Крыленки, что не прошлое они судят, а будущее. Лихо косою только первый взмах сделать.

* * *

Около 20 августа 1924 года перешел советскую границу Борис Викторович Савинков. Он тут же был арестован и отвезен на Лубянку.Об этом возвращении много плелось догадок. Но вот недавно некий Ардаматский (явно связанный с архивами и лицами КГБ) напечатал с дутыми побрякушками претенциозной литературы, повидимому историю, близкую к истине (журнал "Нева", 1967, No 11). Склонив к предательству одних агентов Савинкова и одурачив других, ГПУ через них закинуло верный крючок: здесь, в России, томится большая подпольная организация, но нет достойного руководителя! Не придумать было крючка зацепистей! Да и не могла смятенная жизнь Савинкова тихо окончиться в Ницце. Он не мог не попытать еще одной схватки, не вернуться сам в Россию на погибель.

Следствие состояло из одного допроса - только добровольные показания и оценка деятельности. 23 августа уже было вручено обвинительное заключение. (Скорость невероятная, но это произвело эффект. Кто-то верно рассчитал: вымучивать из Савинкова жалкие ложные показания - только бы разрушило картину достоверности.) В обвинительном заключении, уже отработанною выворотной терминологией, в чем только Савинков не обвинялся: и "последовательный враг беднейшего крестьянства"; и "помогал российской буржуазии осуществлять империалистические стремления" (то есть был за продолжение войны с Германией); и "сносился с представителями союзного командования" (это когда был управляющим военного министерства!); и "провокационно входил в солдатские комитеты" (то есть, избирался солдатскими ддепутатами); и уж вовсе курам насмех - имел "монархические симпатии". Но это все - старое. А были и новые - дежурные обвинения всех будущих процессов: деньги от империалистов; шпионаж для Польши (Японию пропустили!..) и - цианистым калием хотел перетравить Красную армию (но ни одного красноармейца не отравил). 26 августа начался процесс. Председателем был Ульрих (впервые его встречаем), а обвинителя не было вовсе, как и защиты. Савинков мало и лениво защищался, почти не спорил об уликах. Он лирически этот процесс понимал: это была его последняя встреча с Россией и последняя возможность объясниться вслух. Покаяться. (Не в этих вмененных грехах - но в других.) (И очень сюда пришлась, смущала подсудимого эта мелодия: ведь мы же с вами - русские!.. вы и мы - это мы! Вы любите Россию, несомненно, мы уважаем вашу любовь, - а разве не любим мы? Да разве мы сейчас и не есть крепость и слава России? А вы хотели против нас бороться? Покайтесь!.. Но чуднее всего был приговор: "применение высшей меры наказания не вызывается интересами охранения революционного правопорядка и, полагая, что мотивы мести не могут руководить правосознанием пролетарских масс" заменить расстрел десятью годами лишения свободы. Это - сенсационно было, это много тогда смутило умов: помягчение? перерождение? Ульрих в "Правде" даже объяснялся и извинялся, почему Савинкова помиловали. Ну, да ведь за 7 лет какая ж и крепкая стала Советская власть!
– неужели она боится какого-то Савинкова! (Вот на 20-м году послабеет, уж там не взыщите, будем сотнями тысяч стрелять.) Так после первой загадки возвращения был бы второю загадкою несмертный этот приговор, если бы в мае 1925 года не покрыт был третьею загадкой: Савинков в мрачном настроении выбросился из неогражденного окна во внутренний двор Лубянки, и гепеушники, ангелы-хранители, просто не управились подхватить и спасти его крупное тяжелое тело. Однако оправдательный документ на всякий случай (чтобы не было неприятностей по службе) Савинков им оставил, разумно и связно объяснил, зачем покончил с собой - и так верно, и так в духе и слоге Савинкова письмо было составлено, что даже сын умершего Лев Борисович вполне верил и всем подтверждал в Париже, что никто не мог написать этого письма, кроме отца, что кончил с собою отец в сознании политического банкротства.И мы-то, мы, дурачье, лубянские поздние арестанты, доверчиво попугайничали, что железные сетки над лубянскими лестничными пролетами натянуты с тех пор, как бросился тут Савинков. Так покоряемся красивой легенде, что забываем: ведь опыт же тюремщиков международен! Ведь сетки также в американских тюрьмах были уже в начале века - а как же советской технике отставать? В 1937 году, умирая в колымском лагере, бывший чекист Артур Прюбель рассказал кому-то из окружающих, что он был в числе тех четырех, кто выбросили Савинкова из окна пятого этажа в лубянский двор! (И это не противоречит нынешнему повествованию Ардаматского: этот низкий подоконник, почти как у двери балконной, а не окна, - выбрали комнату! Только у Ардаматского ангелы зазевались, а по Прюбелю - кинулись дружно.) Так вторая загадка - необычайно милостивого приговора, развязывается грубой третьей. Слух этот глух, но меня достиг, а я передал его в 1967 году М.Н.Якубовичу, и тот с сохранившейся еще молодой оживленностью, с заблескивающими глазами воскликнул: "Верю! Сходится! А я-то Блюмкину не верил, думал, что хвастает". Разъяснилось: в конце 20-х годов под глубоким секретом рассказывал Якубовичу Блюмкин, что это он написал так называемое предсмертное письмо Савинкова, по заданию ГПУ. Оказывается, когда Савинков был в заключении, Блюмкин был постоянно допущенное к нему в камеру лицо он "развлекал" его вечерами. (Почуял ли Савинков, что это смерть к нему зачастила - вкрадчивая, дружественная смерть, от которой никак не угадаешь формы гибели?) Это и помогло Блюмкину войти в манеру речи и мысли Савинкова, в круг его последних мыслей. Спросят: а зачем из окна? А не проще ли было отравить? Наверно, кому-нибудь останки показывали или предполагали показать. Где, как не здесь, досказать и судьбу Блюмкина, в своем чекистском всемогуществе когда-то бесстрашно осаженного Мандельштамом. Эренбург начал о Блюмкине - и вдруг застыдился и покинул. А рассказать есть что. После разгрома левых эсеров в 1918 году убийца Мирбаха не только не был наказан, не только не разделил участи всех левых эсеров, но был Дзержинским прибережен (как хотел он и Косырева прибереч), внешне обращен в большевизм. Его держали видимо для ответственных мокрых дел. Как-то, на рубеже 30-х годов, он ездил в Париж тайно убить Баженова (сбежавшего сотрудника секретариата Сталина) - и успешно сбросил того с поезда ночью. Однако, дух авантюризма или восхощения Троцким завели Блюмкина на Принцевы острова: спросить у законоучителя, не будет ли поручения в СССР? Троцкий дал пакет для Радека. Блюмкин привез, передал, и вся его поездка к Троцкому осталась бы в тайне, если бы сверкающий Радек уже тогда не был стукачом. Радек завалил Блюмкина, и тот поглощен был пастью чудовища, которого сам выкармливал из рук еще первым кровавым молочком.

А все главные знаменитые процессы - все равно впереди...

Но где же эти толпы, в безумии лезущие на нашу пограничную колючую проволоку с Запада, а мы бы их расстреливали по статье 71 УК за самовольное возвращение в РСФСР? Вопреки научному предвидению не было этих толп, и втуне осталась статья, продиктованная Курскому. Единственный на всю Россию такой чудак нашелся Савинков, но и к нему не извернулись применить ту статью. Зато противоположная кара - высылка за границу вместо расстрела, была испробована густо и незамедлительно. Еще в тех же днях, вгорячах, когда сочинялся кодекс, Владимир Ильич, не оставляя блеснувшего замысла, написал 19 мая: "Тов. Дзержинский! К вопросу о высылке за границу писателей и профессоров, помогающих контрреволюции. Надо это подготовить тщательнее. Без подготовки мы наглупим... Надо поставить дело так, чтобы этих "военных шпионов" изловить и излавливать постоянно и систематически и высылать за границу. Прошу показать это секретно, не размножая, членам Политбюро". Ленин, 5 изд, том 54, стр. 265-266.

Единственная в этом случае секретность вызвалась важностью и поучительностью меры. Прорезающе-ясная расстановка классовых сил в Советской России только и нарушалась этим студенистым бесконтурным пятном старой буржуазной интеллигенции, которая в идеологической области играла подлинную роль военных шпионов - и ничего нельзя было придумать лучше, как этот застойник мысли поскорее соскоблить и вышвырнуть за границу. Сам т.Ленин уже слег в своем недуге, но члены Политбюро, очевидно, одобрили, и т.Дзержинский провел излавливание и в конце 1922 года около трехсот виднейших русских гуманитариев были посажены на... баржу?... нет, на пароход и отправлены на европейскую свалку. (Из имен утвердившихся и прославившихся там были философы Н.О.Лосский, С.Н.Булгаков, Н.А.Бердяев, Ф.А.Степун, Б.П.Вышеславцев, Л.П.Карсавин, С.Л.Франк, И.А.Ильин; затем историки С.П.Мельгунов, В.Л.Мякотин, А.А.Кизеветтер, И.И.Лапшин и другие; литераторы и публицисты Ю.И.Айхенвальд, А.С.Изгоев, М.А.Осорбин, А.В.Пешехонов. Малыми группами досылали еще и в начале 1923 года, например секретаря Льва Толстого В.Ф.Булгакова. По худым знакомствам туда попадали и математики - Д.Ф.Селиванов.) Однако, постоянно и систематически - не вышло. От рева ли эмиграции, что это ей "подарок", прояснилось, что и эта мера - не лучшая, что зря упускался хороший расстрельный материал, а на той свалке мог произрасти ядовитыми цветами. И - покинули эту меру. И всю дальнейшую очистку вели либо к Духонину, либо на Архипелаг. Утвержденный в 1926 году (и вплоть до хрущевского времени) улучшенный уголовный кодекс скрутил все прежние верви политических статей в единый прочный бредень 58-й - и заведен был на эту ловлю.Ловля быстро расширилась на интеллигенцию инженерно-техническую - тем более опасную, что она занимала сильное положение в народном хозяйстве, и трудно было ее контролировать при помощи одного только Передового Учения. Прояснилось теперь, что ошибкою был судебный процесс в защиту Ольденборгера (а хороший там центрик сколачивался!) и - поспешным отпускательное заявление Крыленки: "о саботаже инженеров уже не было речи в 1920-21 годах".Крыленко, стр. 437.

Не саботаж, так хуже - вредительство (это слово открыто было, кажется, шахтинским рядовым следователем). Едва было понято, что искать: вредительство, - и тут же, несмотря на небывалость этого понятия в истории человечества, его без труда стали обнаруживать во всех отраслях промышленности и на всех отдельных производствах. Однако, в этих дробных находках не было цельности замысла, не было совершенства исполнения, а натура Сталина да и вся ищущая часть нашей юстиции очевидно стремились к ним. Да наконец же созрел наш Закон и мог явить миру нечто действительно совершенное!
– единый, крупный, хорошо согласованный процесс, на этот раз над инженерами. Так состоялось