Чтение онлайн

Пётр Аполлонович Значко-Яворский в молодости служил во флоте, а выйдя в отставку, поселился в своем имении при деревне Крутоярке Елисаветградского уезда Херсонской губернии и всецело посвятил себя сельскому хозяйству. Вернее сказать, всецело посвятил себя праздной, а потому довольно скучной жизни в деревне. Хозяйство у него шло кое-как, но недурное имение позволяло все же прилично жить и ни в чем не нуждаться. Значко-Яворский был чрезвычайно добрый, простой и недалекий человек. Небольшого роста, коренастый, некрасивый, он к тому же как-то странно передвигался: можно было подумать, что на суше он чувствует себя хуже, чем на море, и он действительно утверждал, что море – его стихия и только на корабле он твердо стоит на ногах. Нечего и говорить, что он постоянно носил морскую форму. Впрочем, почти все херсонские дворяне носили либо форменные фуражки тех полков, где служили в молодости, либо даже мундиры. И вот этому добродушному и недалекому человеку пришла в голову мысль завести рысистый завод. Лошадей он любил, как, впрочем, и всякий деревенский житель, но решительно ничего в них не понимал. Почему ему вдруг пришла мысль завести конный завод? Думаю, дело было так.

Значко-Яворский осенью сидел у себя в деревне. Погода стояла отвратительная, на дворе была непроходимая грязь, и он, конечно, слоняясь по дому, невероятно скучал. В это время казачок доложил ему, что из Ели саветграда или Бобринца приехал комиссионер. Это было развлечение, и Значко-Яворский очень обрадовался. Комиссионер хорошо выбрал момент – знал, что именно в такую пору будет принят любезно, его выслушают, а может, удастся сделать какое-нибудь дело и заработать хороший куртаж. Выложив сначала все елисаветградские или бобринецкие новости, рассказав, что такой-то помещик столько-то на прошлой неделе проиграл в карты, а такой-то устроил там-то дебош, сообщив цены на хлеб и на скот, комиссионер затем вкрадчиво предложил хозяину выгодное дело: «Пётр Аполлонович, отчего бы вам не купить рысистый конный завод? Вы такой знаменитый знаток лошади, у вас остается столько кормов, а тут всё будут подбирать кони, а потом вы будете их хорошо продавать и класть денежки в карман. А кто лучше вас умеет продать и надуть нашего брата?» Значко-Яворский самодовольно улыбается. «У Бутовича есть завод, у Якунина есть завод, у Аркаса есть завод, граф Стенбок берет призы. Чем вы хуже их? Почему бы и вам не иметь завод и не брать призы?» – «Денег нет», – отвечает Значко-Яворский. А сам думает, почему бы действительно не завести завод, и тогда в скучные осенние дни появилось бы дело: ходить на конюшню, гонять жеребят, делать выводки. А затем уже мерещится ему Одесса, беговой ипподром, призы, кутежи в Гранд-отеле и в «Шато-де-Флёр», а может, и Москва с ее оживлением, шумом и знаменитыми бегами… Значко-Яворский задумывается, а комиссионер, который читает в его душе, как в открытой книге, видит, что клюнуло, и продолжает уговаривать: «Деньги что, пустяки, денег не нужно: дадите вексель – и лошади будут ваши. Ваш вексель – те же деньги, все равно что чек на государственный банк!» – «Сколько просят за завод и кто продает?» – спрашивает Значко-Яворский. «Продается завод княгини Абамелек, – отвечает комиссионер. – Девять кобылиц за четыре с половиной тысячи. Это прямо даром. Целый завод! А княгиня купила этих кобыл за десять тысяч. Поиграла, ей надоело, и теперь управляющему велено завод продать. Вы же сами знаете, у этих больших людей всегда капризы и фантазии». Значко-Яворский решает купить завод: деньги небольшие, он знает, что княгиня Абамелек купила этих кобыл у Воейковой и заплатила за них дорого, цена подходящая, а главное, будет занятие и он перестанет скучать.

Полагаю, что нарисованная здесь картина верна и подобный диалог между помещиком и комиссионером действительно имел место. Словом, однажды, неожиданно для всех, Значко-Яворский купил у княгини Абамелек ее рысистый завод и стал коннозаводчиком.

Перейду теперь к фактической стороне дела. Так же неожиданно лет за пять до этого завела завод княгиня Абамелек. Для нее в заводе М.В. Воейковой было куплено десять или двенадцать кобыл, и новый завод начал существовать. Однако затея эта быстро надоела княгине, и завод был назначен в продажу. Его купил Значко-Яворский. На первых порах молодой коннозаводчик рьяно взялся за дело. Он сейчас же отправился в Елисаветград и, не приняв еще кобыл и даже не видев их, стал искать производителя. Он приехал ко мне на Конский Хутор посоветоваться, какую лошадь купить ему в производители завода, причем у него было очень «скромное» требование: он хотел приобрести знаменитую лошадь, и не дороже чем за 1000 рублей! Посмеявшись, я сказал ему, что это невозможно, и посоветовал купить серого Гранита завода Емельяновых, лошадь недурную и давшую бежавший приплод в заводе графа Стенбок-Фермора. Гранит продавался в Елисаветграде очень дешево и был куплен Значко-Яворским за 350 рублей. К сожалению, Гранит вскоре пал и Значко-Яворский остался без жеребца. Купленные случайно кобылы оказались недурны: как-никак они происходили из завода М.В. Воейковой и были голицынских кровей. Если бы Значко-Яворский после Гранита купил хорошего жеребца, знал бы лошадь и серьезно занимался делом, он отвел бы от этих кобыл неплохих упряжных лошадей и впоследствии мог бы иметь вполне порядочный маточный состав. Но беда была в том, что Значко-Яворский в лошадях ничего не понимал, а потому купленный им после Гранита жеребец решительно никуда не годился. Это был вороной Рокот (Дудак – Рогнеда), р. 1893 г., завода княгини М.М. Голицыной. Значко-Яворский купил его в Петербурге у знаменитого присяжного поверенного Коробчевского и с гордостью показал мне аттестат. Я должен был его разочаровать. «Что вы наделали, Пётр Аполлонович, – сказал я, – ведь Рокот вам совершенно не подходит! У вас воейковские кобылы, а Рокот того же завода». Затем я растолковал Значко-Яворскому, что М.М. Голицына – мать М.В. Воейковой, что Рокот и кобылы Воейковой происходят из Лопандинского завода. Значко-Яворский очень огорчился, но я его утешил словами о том, что он может крыть Рокотом купленную у меня кобылу Быль и пять-шесть других маток своего завода: Ветряную-Мельницу завода графа Рибопьера, Гильдянку завода Синицына, Нерпу завода Остроградского и других. Узнав от меня, что Рокот не полубрат воейковских кобыл, а только в родстве с ними, Значко-Яворский решил крыть и их. Я смолчал, ибо толковать этому коннозаводчику, что делать инбридинг на голицынских лошадей не следует, было совершенно бесполезно. Уже в то время я несколько раз указывал в печати, что голицынские лошади, обладая несомненной резвостью, не имеют легких, изящных, воздушных ходов. Когда смотришь на бег голицынской лошади, так и кажется, что она везет воз в пятьдесят пудов – настолько тяжел ее ход. Словом, по моему мнению, голицынским лошадям не хватало таланта. При инбридингах же получалось закрепление этих ходов. Я не стал толковать об этом Значко-Яворскому, потому что ясно понимал: он все равно ничего у себя в заводе не отведет.

Действительно, Значко-Яворский поиграл в лошадки несколько лет, затем завод сам собою сошел на нет, превратившись в скопище дешевых упряжных лошадей. Вел свой завод Значко-Яворский безобразно: плохо кормил, не работал молодняк, много кобыл холостело, дохло, а молодежь, которая доживала до четырехлетнего возраста, продавалась на ярмарке даже не в Елисаветграде, а в Бобринце в среднем по 150–175 рублей за голову.

Зачем я описал этот завод? Я сделал это с определенной целью: показать, в каких условиях иногда находились лошади орловской рысистой породы. Ведь завод Значко-Яворского был далеко не исключением. В то время в России было, к сожалению, немало заводов, которые возникали так же. Лошади орловской породы сплошь и рядом ставились в невозможные условия существования, и это, конечно, принесло величайший вред породе в целом. Говорите после этого, что орловский рысак малоконстантен и прочее, как это делают метизаторы. Все они сознательно закрывают глаза на подобные факты из прошлого породы. Чего только не пережила в России орловская порода! То лошадей плохо кормили, то их совсем не работали, а когда начали работать, то применяли варварские приемы тренировки; то вели заводы так, как вел свой завод Значко-Яворский, то покупали производителей с таким же знанием и пониманием дела, как этот коннозаводчик. Словом, за весьма редким исключением орловская порода за все время своего существования пребывала в отвратительных условиях. И несмотря на это, она не выродилась, продолжает существовать и давать таких лошадей, как Крепыш, Эльборус и другие!

Орловский рысак талантливее американского. Движения у него изящнее и разнообразнее, сердца больше, формы лучше. Воспитайте, господа метизаторы, несколько поколений орловского рысака так, как воспитывают своего рысака американцы, и вы тогда увидите, на что способен орловский рысак!

Поездку на завод наследников Д.С. Щербинского я предпринял, чтобы увидеть, а если представится возможным, то и купить знаменитую по своим бегам на юге России белую кобылу Разлуку завода А.А. Терещенко. Разлука (Бережливый – Людмилла), родная сестра известного производителя Пегаса, родилась в 1888 году и была на три года моложе брата. Щербинский купил ее у Терещенко, когда кобыле было четыре года. Она тогда блестяще бежала в Одессе и показала выдающуюся резвость 2.26. Кобыл подобной резвости в то время можно было пересчитать по пальцам. Закончив призовую карьеру, Разлука поступила в завод своего владельца, который вскоре после этого умер. В те годы я уже следил за деятельностью интересовавших меня кобыл и был удивлен, что дети Разлуки не появляются на ипподроме. Я решил съездить на завод наследников Щербинского, узнать, в чем дело, осмотреть Разлуку и постараться ее купить. Я был юнкером кавалерийского училища и, воспользовавшись осенним отпуском, собрался в путь. То, что я увидел в этом заводе, привело меня в ужас и преисполнило скорбью за орловского рысака. Я был еще совсем молодым человеком, а потому особенно близко принял к сердцу трагическую судьбу таких знаменитых лошадей и сожалел о них.

Щербинского я не знал. О нем мне сообщил его бывший управляющий, почтенный старик, живший в имении на покое. Д.С. Щербинский был одним из членов-учредителей Новороссийского общества поощрения рысистого коннозаводства и большим любителем лошади. Ему принадлежал унаследованный от отца завод полукровных лошадей упряжного сорта, где начиная с 1870-х годов рысистая кровь преобладала. Этот завод пользовался известностью на юге, производил главным образом крупных вороных лошадей, и его постоянными покупателями были немцы-колонисты, которых так много в Новороссийском крае. В 1890 или 1892 году Щербинский, не оставляя прежнего дела, купил много интересных лошадей выдающегося происхождения, завел призовую конюшню и создал второй завод, уже чистопородный, с явной целью производить призовых лошадей. Что сталось с этим вторым заводом, я скажу ниже.

Д.С. Щербинский был сыном генерал-лейтенанта С.Ф. Щербинского, бывшего начальника 20-го округа военных поселений южной России и начальника штаба резервной кавалерии. Он родился в 1835 году в городе Вознесенске, где, как известно, во времена Николая I была сосредоточена резервная кавалерия. Первоначальное образование Д.С. Щербинский получил в Одессе, в Ришельевском лицее, после которого был зачислен в Михайловское артиллерийское училище. После блестящего окончания курса в училище он был выпущен в гвардейскую конную артиллерию, где прослужил восемь лет, а затем, из-за слабого здоровья, вышел в отставку и навсегда поселился в своем имении Николаевке Ананьевского уезда Херсонской губернии. Обладая очень большими средствами, Д.С. Щербинский жил широко, но был образцовым хозяином и увеличил свое состояние. Сельское хозяйство было его стихией, и он не довольствовался ведением одной Николаевки, но арендовал еще знаменитую Кантакузовку под Вознесенском, одно из самых больших имений в губернии. Щербинский имел большой вес в губернии и в течение многих лет занимал выборные и почетные должности в земстве. Это был мягкий и гуманный человек, а потому его очень любили местные крестьяне, для которых он сделал немало. Летом он постоянно жил в Николаевке, а зимой – в Одессе, где у него был собственный дом. В Швейцарии ему принадлежала вилла, но он редко ездил за границу. Умер Щербинский в 1897 году в родной Николаевке, где и был похоронен.

Как человек разумный и дельный, к тому же располагавший большими средствами, он не жалел денег на покупку первоклассного материала для конного завода. В то время на юге завод Терещенко был лучшим, и Щербинский решил купить лошадей именно там. В 1892 году он приобрел у Терещенко пять рысаков: Разлуку, Ратмира, Червонского-Огонька, Славную и Милую. Заговорив об этой покупке, я должен исправить неточность, допущенную в четвертом номере «Журнала коннозаводства» за 1896 год. В этом издании в имени Червонского-Огонька вместо дефиса между двумя словами поставлена запятая, в итоге из одной лошади – Червонского-Огонька – сделано две: Червонский и Огонёк. Но это к слову. В 1892 году Щербинский купил в Дубровском заводе восемь заводских маток: Бездну, Буйную 2-ю, Довольную, Догоняиху, Похвальную, Работницу, Рабыню и Тревожную. У Ф.А. Свечина им были куплены две кобылы – Пилка и Победа, дочери коробьинского Красика. Двух кобыл он приобрел у княгини М.М. Голицыной – Бирюзу и Измену. Таким образом, всего было приобретено семнадцать заводских маток. Щербинский шел верной дорогой, ибо сразу же купил целую группу кобыл, притом в лучших заводах России. О том, что представлял тогда собой терещенковский завод, известно. Завод М.М. Голицыной еще не пережил своей славы, и лошади этого завода ценились на вес золота. Свечин имел в своем заводском составе выставочных кобыл и придавал особое значение экстерьеру. К такому исключительному по своей ценности заводскому материалу Щербинский купил в качестве производителей Ратмира завода Терещенко, Ваньку-Каина М.М. Голицыной и голицынского же Золотистого у Суручана, а также тулиновского Боевого и Правильного, сына Правнука, то есть представителя бычковских линий. Собрав завод, Щербинский пригласил наездника, молодых кобыл взял в тренировку, чтобы после окончания призовой карьеры пустить их в завод. Из всей этой группы лучше других побежали кобылы завода Терещенко, а Разлука стала резвейшей на юге России. Вот как удачно собрал свой завод Д.С. Щербинский.

Казалось бы, завод, основанный на таком материале, должен процветать и стать известным в России, но случилось иное: завод этот не только ничего не произвел, но в короткий срок погиб от недосмотра, бескормицы вследствие воровства кормов и прочих беспорядков. Вот как это случилось. Д.С. Щербинский не успел увидеть результаты своего подбора, так как, купив лошадей в 1892 году, скончался в 1897-м. В это время некоторые кобылы, в том числе Разлука, только что поступили в завод. Наследником Щербинского стал его племянник, в то время еще несовершеннолетний. Опекуном его был назначен брат покойного Н.С. Щербинский, который не любил лошадей, не любил хозяйство и безвыездно жил в городе. При нем в какие-нибудь семь-восемь лет завод погиб. Лучших лошадей раскупили колонисты, много маток пало. Старик-управляющий по секрету сообщил мне, что Н.С. Щербинский умышленно погубил завод, боясь, что его сын, будущий наследник Николаевки, увлечется лошадьми и затем разорится на этой дорогой охоте. Я имел уже случай указать, что таково было мнение многих помещиков-южан, а потому Н.С. Щербинский не составлял исключения. Кроме того, он хорошо знал своего сына – пустого, легкомысленного и увлекающегося человека, которого надо было крепко держать в руках. Впрочем, предусмотрительность старика Щербинского не спасла его сына: тот прокутил все свое громадное состояние.

Собравшись в Николаевку, я был уверен, что найду завод в полном порядке. От ближайшей железнодорожной станции до Николаевки было только шестьдесят верст! Приехав на станцию, я узнал, что нельзя нанять ни экипажа, ни шарабана, ни брички, и пришлось ехать, вернее, трястись в простом крестьянском фургоне на паре довольно жалких лошадей. Кто не ездил в таких фургонах, не представляет себе, что это за пытка! Однако охота пуще неволи. Я приехал увидеть Разлуку, а потому, если бы даже пришлось идти пешком, не отказался бы от цели своего путешествия.

Носильщик уложил мой небольшой багаж, и мы тронулись в путь. К счастью, дороги в Херсонской губернии ровные, как стол, идеальные, иначе бы я не выдержал этого кошмарного пути. Поначалу все шло хорошо: лошади бежали сносно, я не чувствовал боли ни в боках, ни в спине и мирно беседовал со своим возницей. Вскоре, впрочем, говорить с ним стало не о чем, и я задумался. Думал я, конечно, о лошадях и заводе Терещенко, о Бережливом, к которому с детства питал безграничную любовь. Меня живо интересовало, что представляла собой Разлука, какова она по формам, в типе ли Бережливого, можно ли будет ее купить.