Чтение онлайн

Прошло часа полтора. «Надо покормить, – неожиданно обратился ко мне возница. – Двадцать верст уже проехали, а то пристанут». И он выразительно показал кнутом на своих лошадей. «Ну что ж, покормим», – согласился я. Возница взял немного в сторону от дороги, распряг лошадей, спутал их и пустил пастись. Сам залез под фургон и сейчас же захрапел. Прошел час, возница мой все спал. Тогда я его разбудил, и он не спеша запряг своих коней. Мы двинулись дальше. Осеннее солнце начало так пригревать, что я снял гимнастерку. Лошади довольно медленно, но ровно тащились вперед, и мы делали верст семь-восемь в час. «Этак только к ночи доберемся», – подумал я и спросил об этом возницу. «Доедем, барин, – ответил он мне, – не впервой. На третьем перегоне лошади пойдут лучше». Оставалось поверить этому предсказанию, и я успокоился. В фургоне сидеть стало неудобно: ноги мои затекли, в боку кололо, спина болела. Было явно, что езда в непривычном экипаже дает себя знать. Кое-как я еще крепился, но когда, сделав вторые двадцать верст, мы остановились, чтобы покормить лошадей, я оказался не в состоянии сам вылезти из фургона: голова трещала, в ушах звенело, все суставы болели, а спину я буквально не мог разогнуть. Третий перегон мы ехали лучше, но для меня он стал самым тяжелым и мучительным: я и ложился в фургоне, и садился боком, но ничего не помогало, и я серьезно думал, что лягу здесь, прямо в степи, пластом на голую землю и так останусь лежать до утра. Словно угадав мои мысли, возница начал меня подбадривать, говоря, что осталось недалеко, рукой подать. Как всегда на юге, быстро начало темнеть, но лошади побежали веселее, видимо хорошо зная дорогу и надеясь на отдых. Я почти потерял сознание. Лошади бежали быстро, и вскоре показались многочисленные огоньки, но выяснилось, что это только местечко, а помещичья усадьба впереди. Собрав последние силы, я кое-как приободрился и стал смотреть по сторонам. Наконец мы въехали в усадьбу. Судя по количеству огней, это была настоящая богатая экономия. На радостях я перекрестился.

«Куда вас везти? В дом управителя или в контору?» – спросил возница. «В контору», – ответил я, и мы подъехали к довольно большому зданию, которое было освещено. Там я застал за проверкой счетов управляющего и познакомился с ним. Устроили меня в конторе, в свободной комнате для приезжающих, и, поужинав, я заснул как убитый. На другое утро, напившись чаю, я поспешил к управляющему. Он мне объяснил, что рысистый завод их был постепенно распродан соседям-колонистам, что сейчас остались всего три старые кобылы да два рысистых производителя, которые кроют рабочих кобыл в экономии. «А кому продана Разлука?» – спросил я. «Разлука не продана и не продается. Это была любимая лошадь покойного хозяина, и Николай Степанович сделал распоряжение ее не продавать, а оставить на пенсии». Это сообщение меня очень порадовало, и я просил показать мне Разлуку. Оказалось, что она и остальные матки-старухи ходили в табуне с рабочими лошадьми. Узнав, что табун ходит недалеко от имения, я взял проводника и отправился туда. Разлуку нетрудно было узнать среди этих рабочих лошадей. Но в каком жалком виде была эта знаменитая кобыла! Вся в репьях, хромая, грязная и худая! «Отчего она хромает?» – обратился я к табунщику. «Налетела на борону и порезала ногу», – последовал ответ.

Разлука была крупная, дельная и очень породная кобыла белой масти. Очень хороша по себе и в типе детей Бережливого, то есть элегантна и блестка. Очень костиста, но несколько сыровата. У нее было исключительное происхождение: ее мать Людмилла – правнучка знаменитой Похвальной, дочери воейковского Лебедя и Самки, матери ознобишинского Кролика. И такую знаменитую кобылу держали в ужасном виде, а ее дети воспитывались как полукровные лошади! На примере Разлуки можно судить о том, сколько знаменитых лошадей непроизводительно погибло на Руси.

Убедившись, что управляющий не имеет права продать Разлуку, я перед отъездом отправился побродить по усадьбе и пришел к дому. Хозяйственные постройки находились в полном порядке, но дом, где уже давно никто не жил, оказался запущен. Это было большое и красивое здание из камня-известняка, с балконом и двумя террасами. Окна в нем были заколочены. Постояв на террасе и полюбовавшись красивым видом, я углубился в сад. Там были золотые липы и клены, высокие, уже желтеющие тополя, сизые яблони и другие фруктовые деревья. Парк так зарос, что с трудом можно было распознать дорожки; везде валялись сучья, и было видно, что человеческая нога ступает здесь очень редко. Я шел по саду, и разноцветные листья в тишине осеннего дня медленно сыпались с дерев. По воздуху носилась паутина, ее длинные белые нити цеплялись за траву и кусты. Буйная молодая поросль заглушила открытые поляны и линии аллей, и парк скорее напоминал полузаглохший лес. «Да, – думал я, – прошло каких-нибудь пять-шесть лет со дня смерти Щербинского, а как здесь все запустело…»

Из Николаевки я прямо поехал в Одессу, где безвыездно жил Н.С. Щербинский. Он принял меня чрезвычайно любезно, но наотрез отказался продать Разлуку, говоря, что его брат очень ее любил. Когда же я рассказал ему, в каком ужасном состоянии находится эта кобыла, он пришел в негодование и сейчас же послал управляющему телеграмму с распоряжением окружить Разлуку всяческими попечениями. Ко всем моим просьбам продать кобылу и объяснениям, что она гибнет для коннозаводства страны, он остался глух. Вот как и при каких обстоятельствах погибла Разлука, одна из интереснейших кобыл нашего коннозаводства.

Я познакомился с Сергеем Григорьевичем Карузо в доме А.С. Путилова в Петербурге. Это было зимой 1901 года. Я очень скоро сошелся с Карузо, а затем искренне его полюбил и подружился с ним. Это был человек редкой души, исключительного благородства, глубокий знаток генеалогии и всего, что касалось орловской рысистой породы. Все его работы, в сущности говоря, были блестящей проповедью: спасайте орловского рысака, пока еще не поздно! Не могу припомнить другого автора, который бы так интересно писал об орловском рысаке и генеалогии породы. Он был поистине первый в этой области и остался таковым теперь. Я близко и хорошо знал Карузо, и это обязывает меня по возможности подробно рассказать о нем.

С.Г. Карузо

Он родился в семье херсонского помещика Григория Егоровича Карузо, очень богатого человека, но потерявшего все свое состояние на неудачном ведении хозяйства, на лошадях и разных затеях. Г.Е. Карузо был очень добрый, гуманный и образованный человек, которого обирали все кому не лень. Потеряв состояние, он, к счастью, удержал ценз, то есть сто пятьдесят десятин земли, и это ему, дворянину, давало право на выборные должности по земству и дворянству. Он был избран председателем Тираспольской уездной земской управы и в этой должности прослужил много лет, вплоть до самой революции. Семья его состояла из жены и троих детей. Старшим сыном был Сергей Григорьевич; за ним следовала дочь Мария, очень милая и талантливая барышня, недурно рисовавшая; младшим в семье был Александр, впоследствии служивший в одном из кавалерийских полков на юге России. Г.Е. Карузо жил в Тирасполе, а его семья – безвыездно в деревне. Жена занималась воспитанием детей, жили более чем скромно и нередко нуждались. Детство Сергея Карузо прошло в деревне Егоровке, которую он любил всем своим благородным и таким пламенным сердцем. Мать и отец Сергея рассказывали мне, что он с детства любил лошадей до самозабвения и ничем другим не интересовался. Уже в десять лет он начал читать Коптева, а вскоре после этого взялся за заводские книги и стал изучать генеалогию орловского рысака. Просиживая в классной комнате за уроками, он, вместо того чтобы решать арифметические задачи или спрягать глаголы, по памяти писал происхождение какой-нибудь знаменитой лошади, неуклонно возводя родословную к белому арабскому жеребцу Сметанке, выведенному из Аравии графом А.Г. Орловым-Чесменским в 1775 году. Уже в то время Сергей Карузо обнаружил феноменальную память и все свои ученические тетрадки исписывал подобными родословными. Мать его была в отчаянии от этих упражнений, но ничего не могла сделать с сыном. Ни угрозы, ни наказания, ни слезы не помогали. Несчастная женщина, пережив разорение мужа и зная, что в этом деле лошадь сыграла не последнюю роль, с ужасом думала о судьбе, которая ждет ее маленького Серёжу. В долгие зимние ночи, когда дети уже спали, она нередко горько плакала, думая о том, что сын не хочет учиться, что средств у них никаких нет, что любовь к лошади не доведет его до добра и окончательно погубит. Мальчик спал безмятежным сном, но порой ему грезились лошади, и тогда он во сне бессвязно лепетал имена Самки, Победы и других. Бедная мать серьезно опасалась за рассудок сына, но и понимала, что бороться со страстью Сергея будет нелегко и что из этой борьбы он выйдет победителем. Если бы ей тогда было позволено заглянуть в книгу судеб, то она перестала бы горевать. Но будущее от нас сокрыто…

Пришло время отдать Серёжу в гимназию. Его отвезли в Одессу, и там он поступил в Ришельевскую гимназию, сразу в третий класс. В Одессе Сергей жил в чужой семье, тосковал, учился очень плохо, и отец по требованию директора вынужден был взять его из пятого класса. На уроках Сергей занимался тем же, чем и дома: делал выписки из сочинений Коптева, описывал происхождение разных рысаков. После смерти Карузо ко мне поступила часть его архива, и, разбирая этот архив, я нашел там знакомые мне по рассказам его матери тетрадки. Это были тонкие, в обычной синей обложке тетрадки из магазина Ив. Маха в Одессе…

Тяжелая сцена разыгралась в Егоровке, когда отец привез сына: мать бросилась к мальчику, повисла у него на шее и разрыдалась. С трудом привели ее в себя, и Сергей Григорьевич никогда не забывал той минуты: ни одного упрека, ни одного слова порицания, ничего, кроме скорби, он в глазах матери не увидел.

Жизнь в Егоровке опять потекла прежним порядком, но сын, не желая огорчать мать, стеснялся при ней читать коннозаводские книги и начал скучать и тосковать. Однако какая же мать не простит своему сыну даже худших увлечений?! Сергею Григорьевичу мать сама принесла книгу Коптева, и для него настало счастливое время: он целые дни проводил в библиотеке отца и читал запоем все, что касалось лошадей. У старшего Карузо была недурная библиотека по коннозаводству, и столь благоприятное стечение обстоятельств позволило Сергею Григорьевичу глубоко изучить литературу по этому вопросу. Вскоре он перенес все коннозаводские книги к себе в комнату и всецело ушел в вопросы генеалогии. На семейном совете было решено оставить его в покое и дать ему возможность заниматься любимым делом. «Пусть работает, – благоразумно сказал отец. – Это его призвание, и, быть может, здесь его ждет известность». Слова эти оказались пророческими.

В шестнадцатилетнем возрасте Карузо написал свою первую статью, и она была напечатана в журнале ««Коннозаводство и коневодство» в 1893 году. Эта статья была озаглавлена «Усан 4-й» и написана под большим влиянием Коптева. В том же году Карузо написал еще две-три статьи, которые обратили на себя всеобщее внимание. Как мне говорил потом Измайлов, не он один, а многие охотники думали, что это пишет опытный пожилой человек, и никому не могло прийти в голову, что перед ними сочинение юноши. После публикации первых статей в семье Карузо царила большая радость, а мать Сергея Григорьевича значительно успокоилась относительно судьбы своего сына.

В том же 1893 году Григорий Егорович свез старшего сына в Дубровский конный завод великого князя Дмитрия Константиновича, где С.Г. Карузо познакомился с управляющим этого завода Ф.Н. Измайловым. В Дубровке все были поражены исключительной памятью Карузо и его знанием генеалогии. Это был какой-то феномен, и все на него так и смотрели. Измайлов, надо отдать ему справедливость, оценил Карузо, заинтересовался им и принял горячее участие в судьбе молодого человека. В то время Измайлов, как правая рука великого князя и человек, пользовавшийся полным его доверием и расположением, был в коннозаводских кругах всесилен и мог многое сделать. Разговорившись с Григорием Егоровичем и узнав, что у семьи нет средств, Измайлов обнадежил его тем, что примет самое горячее участие в судьбе его сына, просил, чтобы тот продолжал работать и специализироваться, и обещал, что, когда Сергей Григорьевич достигнет совершеннолетия, он легко определит его на службу по коннозаводскому ведомству. А пока Измайлов пригласил молодого Карузо запросто бывать у него, приезжать в Дубровку, когда ему заблагорассудится, и тут работать практически над изучением рысака. Чтобы помочь молодому человеку, Измайлов уступил ему кобылу Балалайку за 50 или 100 рублей. Отец и сын, обласканные, обнадеженные и счастливые, уехали домой, где их возвращения ждали с понятным нетерпением. Когда мать узнала обо всем этом, она перекрестилась, обняла сына и горячо пожелала ему успеха на новом поприще. Судьба Карузо была предрешена, и его родители могли спокойно смотреть в будущее, которое теперь рисовалось им в самых радужных красках.