Чтение онлайн

И тогда Джина спросила:

— Тебя похитил НЛО? Они испортили тебя и превратили в кого-то другого? В более приятную версию того, кем ты был раньше?

А потом она посмотрела на Данте и сказала:

— Данте, признайся, куда ты дел настоящего Ари, которого мы со Сьюзи любили ненавидеть?

Я посмотрел Джине прямо в глаза и сказал:

— Неправда. Ты никогда не ненавидела меня.

— Ты прав. Но я хотела. Разве это не считается?

— Нет, — сказал я.

— Ну, ты же ненавидел нас.

— Я хотел, но не делал этого.

Джина засмеялась и посмотрела на меня.

— А вот это считается.

— Нечестно. Как это работает? Что это за математика такая?

— Если ты ещё не понял, девочки занимаются математикой совсем не так, как мальчики. Мы взрослеем быстрее. Математика для мальчиков самая простая: один плюс один равно двум. Математика для девочек — это теоретическая математика, по которой можно получить докторскую степень.

Я наблюдал за Данте. Он ничего не сказал в мою защиту. Поэтому я подтолкнул его локтем.

— Ты не собираешься хотя бы прокомментировать довольно завышенные заявления Джины?

— Нет, — сказал он, — Сегодня я культурный антрополог, и я наблюдаю за поведением молодых мужчин и женщин, которые знают друг друга почти двенадцать лет и, застряв в своего рода эмоциональном застое, пытаются изучить своё поведение, чтобы углубить навыки межличностного общения, которые поддерживают и укрепляют эмоциональную стабильность. Для того чтобы я мог сохранить роль социолога, я должен сохранять объективность.

Джина и Сьюзи посмотрели друг на друга, и Джина сказала:

— Мне нравится этот парень.

Я посмотрел на Данте.

— Объективность? Ты подошёл к Джине и Сьюзи и поприветствовал их, обняв. Тем самым они настроились на то, что я тоже поприветствую их объятиями. И вот я тоже сделал это, обнял Сьюзи и Джину.

Сьюзи только покачала головой.

— Объятия тебя не убьют.

— Ну, не жди, что в будущем мы будем обниматься. Данте может обнять тебя, если захочет. Он неразборчивый в объятиях. Я приберегаю объятия для особых случаев, за исключением спонтанных вспышек гнева, которые могут случаться, а могут и не случаться время от времени.

— Что ты называешь особыми случаями? — Сьюзи скрестила руки на груди.

— Дни рождения, День благодарения, Рождество, Новый год, День Святого Валентина, который является поддельным праздником, но да, День Святого Валентина, и очень грустные дни (плохое настроение не в счёт), и очень счастливые дни, когда происходит что-то, что требует празднования. День труда, четвертое июля и День памяти — это не дни объятий.

— Понимаю, — у Джины был такой тон, который настаивал на том, что всё, что я только что сказал, было неправильным, и она не собиралась следовать ни одному из моих правил, потому что они были нелепыми.

— Ты действительно понимаешь, Джина? Ты не можешь заставить меня быть кем-то другим.

— То же самое и с нами, Ари.

— Мы что, ссоримся? — на лице Сьюзи было выражение: — Я недовольна. — Раз уж ты пригласил нас на ланч, думаю, следует быть более любезным. Мы будем радушными гостями, а ты — радушным хозяином.

— Объективно говоря, я должен согласиться со Сьюзи.

— Наблюдающие культурные антропологи не имеют права разговаривать.

— О, это неправда.

— И объективно говоря? Серьёзно? У тебя аллергия на объективность.

Он на мгновение задумался.

— Ты прав. Я всего лишь морочил тебе голову. Из меня получился бы ужасный культурный антрополог. Но из вас, сэр, получился бы очень хороший.

Мне хотелось поцеловать его. Мне всегда хотелось поцеловать этого парня.

В этот момент я услышал голос матери.

— Кто-нибудь голоден?

Конечно, мама обняла Джину и Сьюзи. Она знала их всегда, хотя на самом деле не знала их. Но они ей нравились, и иногда между женщинами была солидарность, которой не было у мужчин. Возможно, потому, что они нуждались в этом, а мужчины нет. Я наблюдал за ними, и мне показалось, что они питают друг к другу искреннюю и естественную привязанность. Может быть, дело было в том, что матери испытывали своего рода любовь ко всем детям по соседству. И мать знала родителей Джины и Сьюзи — по собраниям школьного совета, церкви и ассоциации соседей. На прогулках, которые она совершала с отцом, она останавливалась, разговаривала с ними и расспрашивала о жизни. Мать была хорошей соседкой, и думаю, что для неё это был способ любить людей.

Раньше я думал о любви только как о чём-то интимном, что происходит между двумя людьми. Я был неправ на этот счёт.

Мама наполнила наши тарелки тако, сопа де арроз и чили релленос. После того, как она обслужила всех нас, она сказала:

— Я не хочу мешать тому, о чём вам нужно поговорить, — она посмотрела на меня. — Поужинаю с отцом, когда он вернётся.

Сьюзи покачала головой.

— Вы должны остаться и поесть с нами. Мы хотим этого.

— Не хочу чувствовать, что стою у тебя на пути. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя подвергнутым цензуре.

— Мама, я хочу, чтобы ты была здесь, — думаю, она что-то увидела по выражению моего лица и поняла, что я действительно хотел и нуждался в том, чтобы она осталась и поела с нами.

Она улыбнулась, налила себе тарелку и села на пустой стул прямо между Сьюзи и Данте.

— О Боже мой! — Джина только что отправила в рот вилку с чили реллено. — Это потрясающе! — к тому времени мы все уже вовсю жевали.

— Миссис Мендоса, вы должны отдать эти рецепты моей маме.

— Данте, я уверена, что у твоей мамы уже есть эти рецепты.

— Нет, она такое не делает. У её еды совсем другой вкус, — затем он посмотрел на неё. — Но не говорите ей, что я это сказал. Просто пригласите её в гости и начинайте готовить. Ну, знаете, чтобы она могла посмотреть.

— Я бы никогда не оскорбила твою мать такой очевидной тактикой. Уверена, что она прекрасно готовит.

— Есть разница между хорошим поваром и просто шеф-поваром, — Данте был очень горд тем, что сказал.

Мать не смогла удержаться и погладила его по волосам.

— Ты очаровашка, Данте. В этом нет места сомнениям.

Я подумал, что, поскольку все ели и сосредоточились на еде матери, то я просто вмешаюсь и, знаете ли, начну этот ужасный разговор о каминг-ауте и покончу с этим. Я повернулся к Сьюзи и Джине.

— Сьюзи, помнишь, как ты сказала мне, что, по-твоему, я что-то замышляю? Что ж, я кое-что задумал, — у меня появилось неприятное чувство где-то внизу живота, и какая-то часть меня боролась с другой. Одна часть хотела говорить, а другая — забыть все слова, которые я когда-либо знал, и жить в тишине, которую я не смог бы нарушить. Я прочистил горло. — Я должен сделать объявление, — моё сердцебиение замедлялось. — Сьюзи. Джина, — а потом слова застряли в горле.