Чтение онлайн

И моя мама, она немного похожа на тебя. Она знает, кто она такая, и она знает, что она думает, потому что на самом деле она из тех людей, которые садятся наедине с собой и все хорошенько обдумывают.

И Данте, моя мама, она прекрасная, фантастическая, дерзкая леди. И если моя жизнь превратится в войну, потому что я люблю тебя, а это значит, что мне нравятся парни, тогда мне повезло, что моя мама сражается на этой войне рядом со мной.

Нам повезло, Данте. Не только потому, что наши родители любят нас, но и потому, что они хорошие люди.

Я никогда не думал об этом до сегодняшнего дня.

Я люблю тебя, Данте. И это изменило все в моей жизни, а это важно. Но на самом деле я не знаю, что это будет означать для той жизни, которой я собираюсь жить. Есть так много вещей, которых я не знаю. Так много вещей, о которых я никогда не узнаю.

Я УСЛЫШАЛ ГОЛОС ДАНТЕ ПО телефону.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — сказал я.

— Я такой засранец. Я… я имею в виду… я имею в виду, прошлой ночью я вёл себя как пятилетняя девочка. Иногда я не знаю, что со мной не так. Иногда мне кажется, что я — не что иное, как множество эмоций, запутавшихся в моём теле, и я не знаю, как их распутать.

— Ты действительно поэт, — сказал я. — Ты говоришь как один из них. Ты мыслишь как один из них. И с тобой всё в порядке, Данте. Родители морочили тебе голову, и, возможно, они были правы, но они играли.

— Знаю, и просто… не знаю. Я знаю, они не хотели ранить мои чувства, и ты тоже. Я знаю, что у меня хорошее чувство юмора, но иногда оно покидает меня. И ты думаешь, что я какой-то святой. Но это не так, Ари. Я не святой.

— Я не думаю, что ты святой. Не думаю, что святые занимаются любовью с другими мальчиками. Но иногда я действительно думаю, что ты своего рода ангел.

— Ангелы тоже не занимаются любовью с другими мальчиками.

— Ну, может быть, некоторые из них так делают.

— Я не ангел и не святой. Я просто Данте.

— Для меня это так. Могу я прийти? Думаю, я посажу Ножку в грузовик и привезу её.

— Это блестящая идея.

— Живёт ли слово — блестящий внутри меня? Если это так, то я не получал памятку.

Я повесил трубку. Мне пришлось поднять Ножку и посадить её на переднее сиденье. Она продолжала лизать моё лицо, пока я ехал к дому Данте. Одна из загадок вселенной заключается в том, почему собаки всегда пытаются облизать ваши губы.

КОГДА Я ДОБРАЛСЯ ДО ДОМА ДАНТЕ, то снял Ножку с сиденья грузовика и поставил её на тротуар. Она без проблем взобралась по ступенькам и лизнула в лицо сидящего там Данте.

— Сегодня утром мать прочитала мне акт о беспорядках. Эта женщина может читать лекции так, как никто другой во всём Западном полушарии. — Моя работа — напоминать вам, что у того, что вы делаете, есть последствия, какими бы маленькими или значительными эти действия ни были. Я не позволю тебе очаровывать свой жизненный путь, потому что это обман. В жизни, ради которой стоит жить, нет коротких путей. Ты знаешь, Ари, она как пламя в ночи. Не имеет значения, налетит ли ветер или буря, потому что никакая буря не настолько сильна, чтобы погасить пламя, которым является мама.

Я хотел сказать ему что-то важное, но не знал как. Поэтому я просто прошептал:

— Данте, однажды ты станешь этим пламенем. Может быть, ты уже это пламя.

— Может быть, ты видишь то, что хочешь видеть.

— Разве это грех?

— Может быть, Аристотель Кинтана. Просто может быть.

КОГДА Я ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ, мама была на кухне и готовила запеканку с энчиладой. Две запеканки с энчиладой. Одну красную, другую зелёную.

— Мам, а по какому случаю вся эта еда?

— Я отнесу её в дом Ортегасов и принесу соболезнования Лине.

— Почему люди приносят еду, когда кто-то умирает? Откуда это взялось?

— Твой отец назвал бы это поведением иммигранта.

— Что это вообще значит?

— Большинство людей, которые приехали в эту страну, приехали сюда потому что не могли заработать на жизнь в своих странах. Люди были бедны. Когда кто-то умирал, приходило много людей, и семьям нечего было им предложить. У людей есть гордость, так что они заходили и приносили еду. Нет ничего лучше, чем делиться едой, есть с людьми. И это превращает похороны в своего рода праздник.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Это называется — жизнь, Ари.

Я подумал, что мать всегда разговаривала со мной и рассказывала разные вещи. Не думаю, что я когда-либо слушал хоть что-то из того, что она говорила. В тот момент мне было стыдно за себя. Мне всегда хотелось сбежать от её присутствия, как будто я был каким-то пленником. Мне всегда хотелось уйти из дома, не потому что мне было куда идти, а потому, что я просто хотел уйти.

Наблюдая, как моя мама накрывает запеканки, которые приготовила, алюминиевой фольгой, я подумал, как легко теперь быть рядом с ней. Она была умной и интересной, у неё было чувство юмора, и вещи, которые не имели значения, не расстраивали её и не портили ей день. Раньше я думал, что она хотела, чтобы я был кем-то другим. Но это не она хотела, чтобы я был кем-то другим. Этого хотел я сам. Она подталкивала меня и бросала вызов. И мне это не нравилось. Но она это делала не потому что хотела испортить мне день. В чём-то она была похожа на мать Данте. Они оба ожидали, что их сыновья станут порядочными людьми, и собирались сделать всё, что в их силах, чтобы это произошло. И они, чёрт возьми, точно давали нам знать, когда у нас это не получалось.

Мне нужно было сделать домашнее задание, но я решил пойти с мамой, чтобы выразить Ортегам наши соболезнования.

— Почему именно сегодня, если похороны назначены на завтра?

— Потому что, — сказала она, — это наша традиция — окружать скорбящих нашей любовью. Наше присутствие дает им утешение, когда они чувствуют себя безутешными. Это важно.

Когда отец вёз нас к Ортегам, он сказал, что у него есть теория о важности посещения похорон.

— Похороны, — сказал он, — гораздо важнее свадеб. Люди не запомнят, были ли вы на свадьбе их сына, но они запомнят, если вас не было на похоронах их матери. В глубине души они будут чувствовать боль от того, что вы не были рядом с ними, когда они больше всего в вас нуждались. И хорошо помнить, что мы не только оплакиваем умерших, когда идём на похороны, мы празднуем их жизнь.

Я сидел на заднем сиденье, и мама повернула голову и подмигнула мне.

— У твоего отца плохой послужной список, когда дело доходит до свадеб. Но когда дело доходит до похорон, его присутствие безупречно.

Отец издал нечто, напоминающее смех.

— Лилиана, тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты разговариваешь как школьная учительница?

— Может быть, это потому, что я одна из них. Мой муж, с другой стороны, уволился из армии восемнадцать лет назад, а всё ещё ругается так, словно он рядовой.

— Я не так уж часто ругаюсь, Лилли.

— Только потому что ты не так много говоришь.

Они были игривы. Точно так же, как мы с Данте иногда были игривы, когда разговаривали.

— Чего ты не понимаешь, так это того, что ругань доставляет мне такое же удовольствие, когда я становлюсь старше, как это было, когда я был в возрасте Ари. Это единственная часть меня, которая всё ещё остаётся ребёнком. Во мне слишком много взрослого. Вьетнам убил большую часть мальчика, который был у меня внутри. Но где-то во мне всё ещё живёт частичка того мальчика, и ему нравится ругаться.