Чтение онлайн

— Я высказываю то, что думаю. Когда я знаю, что что-то не так, моя вера требует, чтобы я говорила, независимо от того, что могут подумать другие.

— Ты действительно собираешься втянуть в это свою веру? Что бы ты ни хотела сказать, Лола, скажи это и постарайся оставить Бога в стороне.

— Бог сопровождает меня, куда бы я ни пошла.

— Он сопровождает всех нас, куда бы мы ни пошли, Лола. Это то, что делает его Богом.

— Да, но некоторые из нас больше осознают его присутствие, чем другие.

Я никогда не видел такого выражения на лице моей матери. И я знал её достаточно хорошо, чтобы понимать, что она не собиралась говорить большую часть того, о чём думала.

— Теперь, когда мы установили, что Бог на твоей стороне, Лола, переходи к делу.

Миссис Алвидрез посмотрела прямо в глаза моей матери и сказала:

— Сын Лины умер от этой болезни.

— Какой болезни?

— Той болезни, от которой умирают все эти мужчины в Нью-Йорке и Сан-Франциско.

— О чём ты говоришь?

— Я говорю, что Диего, который, очевидно, выбрал образ жизни, противоречащий всему, за что выступает наша вера, умер от СПИДа. И я понимаю, что в некрологе будет сказано, что он умер от рака. Я не одобряю эту ложь. И я не верю, что его должны отпевать в католической церкви. Я подумала, что группа из нас должна обратиться к отцу Армендаризу и попросить его поступить правильно.

Я мог бы сказать, что моя мать пыталась сделать пару вдохов, прежде чем что-нибудь сказать. Наконец, она сказала голосом, который был тихим, но твёрдым, как кулак, готовый вышибить ей мозги:

— Я хочу, чтобы ты выслушала меня, Лола, чтобы ты чётко поняла мою точку зрения. Тебе хотя бы приходило в голову, насколько болезненным все это должно быть для Лины? Есть ли у тебя какие-нибудь идеи или ты хотя бы задумывалась о том, через что она, должно быть, проходит прямо сейчас? Она хорошая и порядочная женщина. Она великодушна и добра. Одним словом, она обладает всеми достоинствами, которых тебе недостаёт. Я понятия не имею, почему ты думаешь, что наша вера сосредоточена на осуждении людей. Лине и её семье, должно быть, не только очень больно, я уверена, они также испытывают сильный стыд. Похороны её сына в церкви, которую она посещала всю свою жизнь — это утешение, в котором никто не имеет права отказать.

Она не закончила, но сделала паузу и посмотрела прямо в глаза миссис Алвидрез.

Миссис Алвидрез собиралась что-то сказать, но мать остановила её.

— Лола, убирайся из моего дома. Убирайся и никогда не думай о том, чтобы снова войти в него по какой-либо причине. За все годы моего хождения по доброй Божьей земле я никогда никому не отказывала в гостеприимстве ни по какой причине. Но всё когда-нибудь случается в первый раз. Так что убирайся из моего дома. И если ты думаешь, что, уходя, забираешь Бога с собой, тебе лучше подумать ещё раз.

Миссис Альвидрес, казалось, ничуть не обиделась на мою мать, хотя было ясно, что она разозлилась и умирает от желания оставить за собой последнее слово. Но свирепый взгляд на лице матери остановил её как вкопанную. Она тихо вышла из кухни и захлопнула за собой входную дверь.

Мать посмотрела на меня.

— Клянусь, я могла бы задушить эту женщину. Я могла бы задушить её, предстать перед судьей, и со всей честностью и искренностью я бы признала убийство оправданным. Я абсолютно уверена, что добилась бы оправдательного приговора, — она медленно подошла к одному из стульев у кухонного стола и села. По её лицу текли слёзы. — Мне жаль, Ари. Мне жаль. Я не совсем такой хороший человек, каким хотела быть, — она продолжала качать головой. Я протянул руку через стол, и она взяла её.

— Мам, хочешь знать, что я думаю? Я думаю, мне действительно повезло, что ты стала моей мамой. Серьёзно повезло. Я начинаю понимать, что ты, возможно, один из самых порядочных людей, которых я когда-либо встречал.

Мне понравилось, как она улыбалась мне в тот момент. Она прошептала:

— Ты действительно становишься мужчиной, — она встала из-за стола, подошла ко мне сзади и поцеловала в щеку. — Я собираюсь помочь твоим сёстрам собрать вещи. Когда я вернусь сегодня вечером, я собираюсь сесть и подумать о том, что я хотела бы подарить Лине и её семье, когда поеду их навестить. Я собираюсь послать Лине цветы. Не что-нибудь для похоронного бюро, а что-нибудь для неё.

Если бы слово — дерзкая ещё не было изобретено, оно было бы придумано только для описания моей матери.

Я услышал, как моя мать ушла, а потом почувствовал голову Ножки у себя на коленях. Я долго гладил её. А потом я заговорил с ней — хотя и знал, что она не понимает. — Почему люди не так искренни, как собаки? Скажите мне. В чём твой секрет? Она пристально посмотрела на меня своими тёмными, глубокими глазами, и я понял, что, хотя собаки и не понимают человеческого языка, они понимают язык любви.

Я достал дневник, но не был уверен, что писать. Не знаю, почему у меня вдруг возникла тяга к писательству. Я имею в виду, иногда я о чём-то думаю, и мне просто хочется это записать. Я хочу видеть, о чём я думаю. Может быть, потому, что если я вижу, о чём я думаю, в словах, тогда я могу знать, правда ли это или нет. Как вообще можно знать, что правда? Я думаю, люди могут заставить тебя поверить в то, что что-то является правдой, если они используют красивые слова. Это может красиво звучать, но не значит, что это действительно красиво. Я думаю, мне не нужно беспокоиться об этом, не думаю, что что-либо написанное мной когда-либо будет близко к тому, чтобы быть красивым или, как сказал бы Данте, — прелестным. Но почему, чёрт возьми, это должно меня останавливать? Я не писатель. Я не собираюсь заниматься искусством. Внутри меня есть вещи, которые я должен сказать, и это вещи, которые мне нужно сказать самому себе. Чтобы разобраться во всём самому. Если я не скажу то, что мне нужно сказать, это убьёт меня.

Дорогой Данте,

Моя мама — хороший человек. Я не имею в виду это так, как будто она моя мама. Я имею в виду, как будто она личность. Данте, раньше я думал, что я невидимка. Раньше я думал, что мама и папа ни черта не знали обо мне, о том, что я чувствовал и кем я был. Я думал, что им было всё равно, так или иначе. Особенно моему отцу. Я думал, он просто грустный парень, который не видит ничего и никого вокруг меня. Я хотел, чтобы он любил меня, и ненавидел его, потому что он не любил меня. Я злился на маму, потому что она всегда лезла в мои дела, и думал, что она просто хотела управлять моей жизнью и указывать мне, что я могу, а чего нет. Когда она хотела поговорить со мной, я думал, что она хочет прочитать мне лекцию или научить чему-то, что, по её мнению, мне нужно было знать, и я говорил себе: — да, да, моя мама школьная учительница, и я застрял в её классе на всю оставшуюся жизнь.

Я не такой, как ты, Данте. Ты всегда понимал, что твои родители любили тебя. И ты любил их в ответ. Ты никогда не думал, что это круто — смотреть на своих родителей свысока. Тебя никогда не заботило, что думают другие люди, потому что ты всегда знал, кто ты такой. Ты добрый и чувствительный (и да, немного капризный, и тебя, может быть, слишком легко ранить). Но ты чувствительный. Ты чувствительный и ты храбрый. Раньше я думал, что, может быть, я нужен тебе рядом, чтобы защитить тебя. Но ты не нуждаешься в защите. Потому что у тебя есть особый вид мужества, которого нет у большинства людей и никогда не будет. У меня никогда не будет такой доброты, которая живёт внутри тебя. Но ты многому меня научил. Все те вещи, которые я думал о своих родителях, ну, в основном, это была ложь, и я верил в свою собственную ложь. Мой отец заметил, даже раньше, чем я, что я люблю тебя. И не только это. Он не осуждал меня за это. Я начинаю понимать, что он действительно любит меня. И да, он любит меня, потому что я его сын, но он также не осуждал меня за то, что я люблю другого мальчика. И это потому, что он хороший человек. Боже, Данте, я никогда не видел в них людей. Не совсем. Ты знаешь, я долгое время был куском дерьма. Я больше не хочу быть куском дерьма.