Чтение онлайн

И хотя я физически ощущала, до каких безумных скоростей мы порой разгонялись, мне не было страшно. Я абсолютно точно знала, что рядом с ним – я в безопасности. Он не обманет, не бросит и не предаст, не причинит вреда, он всегда будет защищать и оберегать, даже если в ответ я режу наживую и крушу всё вокруг. Он, несмотря ни на что, будет верить в меня до последнего, будет забивать доски в заборе, будет яростно кричать, что лучше бы никогда меня не знал, но при этом будет верить так, как я сама в себя не верю. А ещё он простит меня. Я не прощу, а он простит.

Я по-прежнему не смела допускать даже мысли, что когда-нибудь мы с Ильёй будем вместе, но сейчас, на тёмной ночной дороге, я почувствовала тонкий солёный привкус счастья на губах, будто мы снова молоды, беспечны и до одури влюблены, как шесть лет назад. Будто мы снова в старой «копейке», и влажный морской ветер ерошит волосы, целует в щёки, присыпает песком, который – как пыльца.

И вдруг стало легче, вдруг показалось, что тот исчезнувший мир, сотканный изегосмеха, ещё существует. Там можно дышать полной грудью, кормить волка с рук, видеть красоту в неловко переплетённых пальцах и превращать шрамы в живопись. Там бесконечные лесные тропы напоминают паутину кровеносных сосудов в моём организме, там по венам бежит море, там льют лечебные дожди, которые смывают всё притворство и исцеляют. Там пахнет хвоей и свободой, свободой от того бремени, что тогда, на пирсе, Илья благородно снял с меня, но лишь на время, подержать, пока я не решусь сама – и только сама, обязательно сама – от него избавиться.

И я, кажется, наконец была готова это сделать.

– Сейчас хотя бы слезешь? – услышала я голос Ильи, усталый, но спокойный и ровный, и только тогда заметила, что мы больше не мчались сломя голову по лесам и дорогам, а остановились.

Я разлепила глаза, огляделась, но ничего толком рассмотреть не смогла: довольно просторная поляна, кругом неровно посаженные деревья, какое-то неясное строение впереди и ни одного источника света, кроме седой луны. Место я не узнавала, но это определённо не двор тёти Агаты, а значит, Илья не собирался безжалостно от меня избавиться, сдать на руки тётушке и распрощаться навсегда. Значит, у нас был шанс на разговор.

Расцепив онемевшие от холода пальцы, я напрягла затёкшие мышцы, слезла с мотоцикла, утонув каблуками в песке, и тут же зябко поёжилась, потому что мокрое, почти заледеневшее после долгой поездки с ветерком платье прилипло к телу, а по коже побежали злые иглистые мурашки. Я свела коленки и машинально обхватила себя руками, чувствуя неконтролируемую дрожь, и Илья, повесив шлем на руль и повернувшись ко мне, шмыгнул носом, визгнул молнией куртки и мгновение спустя накинул её – пропитанную его теплом и запахом – мне на плечи.

– А ты? – спросила я.

– Переживу, – ответил он. – Руки в рукава засовывай.

Я послушно развязала узел, в который превратилось моё тело, и Илья терпеливо подождал, пока я, путаясь в подкладке и внутренних карманах, совладала-таки с рукавами, доходящими мне до самых кончиков пальцев, а потом застегнул куртку до самого верха, поднял воротник, расправил его, зачем-то провёл ладонями по моим волосам, и я пыталась в стирающем лица сумраке поймать его взгляд, но поймала губы.

Говорят, между мужчиной и женщиной всегда ровно десять шагов, и важно пройти этот путь друг к другу вместе, важно встретиться именно на середине, и тогда отношения будут считаться здоровыми и правильными – как в учебнике по психологии.

Между нами с Ильёй в эту ночь был всего один шаг, и, пока я стояла, увязнув каблуками в песке и тайнах, дрожала на ветру, который сковывал тело, но раздувал маленькие, похожие на горсть янтарных камушков угольки внутри, Илья этот шаг сделал. Вот так просто – и холодные пальцы скользнули на шею, запутались в волосах, нашли секретное место на коже, коснуться которого – это как запустить золотистые фейерверки, а тёплые губы смяли мои, сухие и податливые, разбудили их, увлекли за собой, напомнили, каково это, когда сердце бьётся пылко и трепетно.

Это был не тот поцелуй, после которого хочется скорее сбросить с себя одежду, прижаться всем телом и предаться страсти. Нет, так целуют после долгой разлуки, давая выход нерастраченной нежности. Или когда прощаются.

Илья отстранился так же неожиданно, как и прильнул, а мне не хватило, я не насытилась, поэтому снова потянулась к нему, но он остановил меня, медленно погладил большим пальцем по щеке и нерешительно, неуверенно прислонился лбом к моему лбу.

– Просто я… – прохрипел он, – давно хотел это сделать. Но вдруг сейчас выяснится, что я продал твоему отцу душу, и тогда… я больше не захочу.

Сказал – и убрал руки, лишил тепла и надежды, оставил меня одну в темноте. И я неловко пошатнулась, но удержала равновесие, подавила желание упасть на песок и заскулить – нельзя, Мира, нельзя!

– Ты не продал, – проговорила я и облизнула губы, а они тут же защипали на солёном ветру. – Это я продала.

Мне было противно это произносить. Мне было тошно оттого, что всё случившееся, все ошибки, вся шестилетняя боль, реальная и фантомная, сводилось к ним – к деньгам, к этим ненавистным деньгам, хотя должно было сводиться к любви. Но страшную сказку уже не переписать: я действительно сделала это. Я продала душу своему отцу.

– Расскажешь? – попросил Илья, и я кивнула.

Он взял меня за руку и помог пробраться через песчаные водовороты к низкой деревянной лавочке в сени раскидистого дерева, которое отлично защищало от ветра. Илья не торопил, и, усевшись, поджав под себя ноги, я огляделась и наконец узнала место, в которое он меня привёз. Вершина одной из дюн, конечная точка популярной туристической тропы с оборудованной смотровой площадкой: днём с неё открывался обзор и на море, и на залив, и на километры леса, а ночью – ночью здесь никого, только хрустящая тишина и бескрайнее звёздное небо. Казалось, стоит только чуточку поднапрячься – и можно увидеть Млечный Путь.

Я нашла на мерцающем небесном полотне луну и подняла к ней палец: «У» – значит, убывающая. Спрятала ладони в карманах куртки и вспомнила ту кошмарную ночь, когда луна была полной. А следующее утро стало ещё хуже.

Тогда я сидела, обхватив ноги руками, на старом жёстком стуле в холле маленькой больницы курортного городка. Зарёванная, обколотая обезболивающим и успокоительным, мёртвая внутри, я даже не сразу узнала в возникшем передо мной человеке собственного отца. Именитый московский пластический хирург Андрей Бжезинский скривился, глянув на кое-как заштопанный лоб своей дочери, велел не двигаться с места, а потом кивнул Семёну, нашему семейному юристу, и скрылся в орущих от отчаяния коридорах больницы. Я не шелохнулась.

Ожидание длилось вечность, но мне было всё равно, я была готова сидеть тут до седых волос, лишь бы кто-нибудь, хотя бы какая-нибудь торопливо пробегающая мимо медсестра намекнула, что с Ильёй всё будет в порядке, что есть малюсенький шанс. Однако мимо сновали люди, смотрели на меня косо и перешёптывались, но ничего не говорили, а время шло. И шло. И шло.

– Вставай, поехали, – вывел меня из беспамятства голос отца.

– Куда? – пересохшими губами прошептала я.

– Домой.

– Как домой? – искренне не поняла я. – А как же Илья?