Чтение онлайн

– Тебя это больше не касается, – отрезал отец.

– Почему? – встрепенулась я, чувствуя, как тревожно разгоняется сердце. – Что с ним? Я никуда не поеду, пока не узнаю, что с ним!

– Он в реанимации. Врачи борются за его жизнь, – проговорил отец сухо и шаблонно. – Если что-то изменится, нам сообщат.

– Ясно, – кивнула я, затухая. – Я подожду.

– Нет, Мирослава. Ты сейчас соберёшь вещи и поедешь со мной домой.

Я отрицательно помотала головой:

– Я никуда не поеду. Я останусь с Ильёй. Потому что я… я не могу… Я его люблю, пап.

Отец тяжело вздохнул, помолчал немного, словно размышляя, стоит ли ему немедленно схватить меня за шиворот и уволочь в машину или бросить тут, как никчёмную дочь, приносящую одни проблемы, а потом опустился на стул рядом.

– Любишь? – переспросил он.

– Очень.

– Интересно. И что планируешь делать?

– Молиться, – ответила я: у меня оставалось не так уж много вариантов.

– Ты же не веришь в бога.

– В него никто не верит, – пробормотала я. – А потом случается так, что не к кому больше обратиться, кроме него.

Отец снова тяжело вздохнул, а я провалилась в собственные мысли, где продолжила выпестовать эфемерную надежду, что это ещё не конец, – вдруг, ну вдруг! И я тонула в этих зыбучих песках, задыхалась там до тех пор, пока отец не произнёс:

– Послушай меня, дочь. То, что мальчик остался жив, – это чудо. О каких-либо прогнозах сейчас говорить рано, он ещё не пришёл в сознание, но, судя по характеру полученных травм, эти прогнозы вряд ли будут утешительными. Всё очень серьёзно, Мирослава, готовься к этому. Он совершенно точно не встанет завтра. И не побежит. Возможно, он тебя даже не узнает. И не смотри на меня так. Тебе повезло отделаться… – он глянул на мой лоб и поморщился, – вот этим, и мы это потом исправим. Мальчику, к сожалению, повезло чуть меньше. Но шанс есть, организм молодой и сильный, поэтому, может, и выкарабкается.

– Шанс есть? – повторила я.

– Пока никаких гарантий, – подчеркнул отец. – И даже в самом лучшем случае ему понадобятся годы на восстановление. Годы, ты слышишь? А реабилитация – это очень дорогое мероприятие. Но Илья – студент, его мать работает уборщицей в доме отдыха, а деду с ветеранской пенсией, на которую они все живут, уже за девяносто, он не вечный. Они попросту не смогут позволить себе дорогостоящее лечение. Нет, можно, конечно, и по полису: гидротерапия, аэроионотерапия, электрофорез, магнитотерапия – все те методы, которые в нашей стране называются физиотерапией, а в остальном мире давно признаны неэффективными. Ещё, может, иглоукалывание пропишут, к логопеду направят, в санаторий путёвку дадут. Но в порядке очереди, естественно. А между тем, отёк спинного мозга, возможные кровотечения и гематомы, паралич, потеря контроля над кишечником и мочевым пузырём, а там пневмония и тромбозы от долгого лежания… Знаешь, Мирослава, остаться со своим юным возлюбленным в лесной лачуге и наблюдать, как он медленноумирает, – это очень красивый и благородный поступок.

Я посмотрела на отца затравленным взглядом: даже сейчас, путаясь в собственных мыслях, я прекрасно понимала, к чему он вёл. И хотя я была готова сдохнуть рядом с Ильёй в этой лесной лачуге, я… я не могла допустить, чтобы он мучился, если у меня есть возможность это предотвратить.

– Пап, – прохрипела я, чувствуя, как по щекам снова ползут слёзы, разъедая воспалённую кожу. – Пап, пожалуйста… Спаси его…

– Лучшие специалисты. С сегодняшнего дня, – произнёс отец хладнокровно и бесстрастно, как он всегда делал, когда речь шла о работе. Осделке. – Лучшие европейские клиники с новейшим оборудованием и самыми передовыми методами лечения. Реконструктивная хирургия, если потребуется.

Я кивнула, не в силах остановить слёзы. Я знала, чтомнепридётся за это заплатить.

– Прямо сейчас ты возвращаешься в Москву, – и напускные сочувствующие нотки окончательно исчезли из его голоса, – и навсегда забываешь дорогу обратно. Потом летишь в Италию, поступаешь в Боккони и ведёшь образцово-показательную студенческую жизнь, чтобы родители могли тобой гордиться. И прекращаешь любое общение с Ильёй. Полностью. И если я узнаю, что ты нарушила последнее условие – а я узнаю, Мирослава, будь в этом уверена, – я моментально останавливаю всё финансирование лечения Ильи. Ты поняла?

– Могу я хотя бы…

– Нет. Не можешь.

Мне казалось, что всё это немного понарошку. Казалось, что я обхитрила отца, выторговав жизнь и здоровье Ильи в обмен на такие простые условия, ведь ещё минуту назад я была готова пожертвовать всем, и в первую очередь – собой. Я согласилась. А несколько часов спустя села в самолёт и улетела из крошечного посёлка на краю света навсегда.

Понимание того, что я подписала контракт с дьяволом, пришло позже, когда я вспомнила, что сколь сладок был пряник, которым Андрей Бжезинский потчевал своих детей, столь жёсток был и кнут, которым он их наказывал. И если раньше мне даже нравилось дразнить и провоцировать отца от скуки или от дрянного характера, ведь терять мне было абсолютно нечего, то теперь стало страшно хотя бы раз оступиться, всё испортить, навлечь беду: ставка была слишком высока.

И этот перманентный страх превратился в неотъемлемую часть моего существования. Я боялась позвонить тёте Агате, чтобы спросить, как у Ильи дела. Боялась ответить на его эсэмэски, в которых он меня звал. Боялась этой бестолковой жизни, где мы с ним не вместе, но мои руки были связаны так крепко, что я не могла ничего изменить. А когда четыре года спустя полный курс реабилитации закончился, я… побоялась вернуться. Прошло так много времени – вдруг он меня уже не помнит, вдруг во мне не нуждается, вдруг ненавидит? И имеет на это полное право, ведь я его бросила.

Мне потребовалось ещё два долгих года и одно маленькое кольцо, чтобы всё-таки приехать. Целая неделя, наполненная радостью от встречи и горечью от опрометчивых поступков, – чтобы всё это Илье рассказать. И длинная холодная ночь, чтобы, сидя на деревянной лавке где-то на вершине лесистой дюны, наконец выговорить:

– Прости меня.

Изрезав горло об исповедь, я замолчала, хрипло вздохнула и посмотрела на Илью, который сидел рядом, опустив плечи и уставившись в одну точку перед собой. Вновь возникшая тишина, несмело прерываемая шёпотом листвы и хрустом веток где-то в глубине окружавшего нас леса, давила и поглощала, но в то же время давала возможность отдышаться перед тем, как на меня обрушится праведный гнев – тот, что я заслужила, однажды струсив и выбрав всемогущие деньги, а не счастье быть рядом, каким бы тяжёлым то «рядом» ни было.

– Это я… попросила отца провернуть всё так, чтобы ты не знал. Чтобы не подумал, будто я от тебя, – слово застряло, укололо, исцарапало, –откупилась, как и от всех остальных. Чтобы не считал, будто чем-то мне обязан. Потому что не обязан, Илья, слышишь?

– Моя мать знала? – глянул он на меня. Я неуверенно пожала плечами. – А Агата?

– Тётя знала. Но её я тоже просила тебе не рассказывать.

– Да что с вами всеми не так?! – простонал Илья и провёл ладонями по лицу, резким, угловатым движением разворошил волосы. – Почему вы решили, что лучше столько лет мне врать, чем…

– Потому что ты отказался бы! – воскликнула я.

– Конечно, отказался бы, – запальчиво кивнул он, сверкнув глазами. – Если бы знал, что, пока я там по клиникам катаюсь, ты подыхаешь в своей чёртовой Италии, в которую ты никогда не хотела ехать, то точно отказался бы! Если бы знал, что ты не просто сбежала, как я думал, потому что не захотела жить рядом с инвалидом, что, в общем-то, нормально, а пожертвовала собственной жизнью, своими планами и мечтами, то непременно отказался бы! Если бы знал, что ты перестанешь рисовать, а это для тебя как перестать дышать, я бы однозначно отказался!