Чтение онлайн

Быстрый подъем парфюмерной промышленности в царской России был заслугой и русских предпринимателей. Основателем русской косметологии считается Александр Митрофанович Остроумов, который изобрел мыло против перхоти, пользовавшееся большим спросом, и крем «Метаморфоза» против сыпи и веснушек. Лаборатории и филиалы его фирмы работали в Петербурге, Одессе, Ташкенте и Варшаве. Он расширил возможности рекламы, когда стал помещать на своих плакатах портреты знаменитых актрис и балерин, усиливая соблазн аромата соблазном женской прелести. За пределами России прославилось и «Товарищество С. И. Чепелевецкий с сыновьями», получавшее награды на выставках в Милане, Париже, Мадриде и Гааге 46 .

Новое значение приобрела реклама и упаковка. Дизайн флаконов, подчеркивающих драгоценность и экзотичность ароматов, перестал быть делом второстепенным, стал самостоятельной творческой задачей. Искусство рекламы черпало вдохновение у знаменитых художников Серебряного века. Девятисотые годы были началом модерна, и немаловажную роль в его появлении в публичной и частной жизни сыграла парфюмерная и косметическая продукция. Вместе с ней в самое отдаленное захолустье проникал не только аромат, но и вкус эпохи модерна. Флаконы, футляры, упаковки, коробки, подарочные наборы отражают весь диапазон вкусовых предпочтений Российской империи, сохранявшихся еще долго после революции 1917 года. В памяти поколения прочно застряли такие названия духов, как «Кармен», «Букет моей бабушки», «Реноме», «Extraits de Fleurs» или «First Love’s Kiss». В миниатюрных произведениях искусства из шлифованного хрусталя с искусными пробками, украшенных этикетками в золотых рамках, часто с двуглавым орлом, что указывало на статус придворного поставщика, долго сохраняли свой аромат «Экстракт ландыша», «Delicieux Rococo», «Heliotrop White», «Bouquet Napoleon» — Наполеон на этикетке был изображен с характерной прядью на лбу. Металлические пудреницы в обитом шелком футляре именовались «Белый мускус», «Лебяжий пух», «Венгерская помада». На этикетках советских парфюмерных фабрик даже после 1917 года еще стояли пометки «бывш. Брокар» или «бывш. Ралле», так как легендарные имена продолжали служить рекламой продукции. Но вскоре туалетное мыло, изготовленное на «Комбинате номер 5», получит название «Октябрь», а на его этикетке появятся серп, молот и рабочий в фартуке, побеждающий дракона, символизирующего капиталистическую эксплуатацию. Рекламные плакаты, флаконы, коробки, награды, вручаемые на промышленных выставках, адреса фабрик и магазинов — все это дает представление об аромате империи и в то же время позволяет судить о ее топографии 47 .

Топографию империи ароматов эпохи первой глобализации не нужно воображать или тем более притягивать за уши. Вот она, перед нами, ее воссоздал прирожденный парфюмер с тренированным и безошибочным обонянием, чья память сохранила весь мир погибшей империи. Человека этого звали Константин Михайлович Веригин (1899–1982). Его книга «Благоуханность. Воспоминания парфюмера» была написана в Париже и опубликована там же в 1965 году 48 .

Что такое профессия парфюмера? Известный советский эксперт Алла Бельфер описывает ее следующим образом: «Парфюмер должен не только различать колоссальное количество запахов. Он должен уметь сопоставлять их друг с другом; знать, как аромат сохраняется на коже, как воспринимается в мыле, в лосьоне, в прочих косметических средствах… Многолетняя практика позволяет парфюмеру довольно легко определять формулу духов, ведь он ее чует! Есть такой своеобразный внутренний нюх, но он совершенствуется только благодаря большому опыту. Это похоже на творчество композитора. Композитор записывает ноты на бумаге, но в голове у него звучит музыка. В свое время наши учителя научили нас подбирать аккорды из двух, трех, четырех запахов и запоминать их звучание. Этому нужно учиться много лет. Чтобы стать настоящим композитором запахов, мало закончить институт. Нужно еще лет десять осваивать тонкую науку композиции».

Примерно то же самое пишет Михаил Лоскутов в своем эссе об Огюсте Мишеле. «Флакон духов, — говорит маэстро Мишель, — это как хор или оркестр, в нем слышны нежные голоса виолончели и скрипки. И есть басы, то есть мощные запахи. Запах-контрабас, звучащий сам по себе, невозможно выдержать. Но здесь все они сплавлены друг с другом. И ты слышишь их все только в гармонии. По отдельности они не воспринимаются. Но дело даже не в этом… О, я прекрасно знаю, — продолжает Огюст Мишель, — что создать духи вовсе не значит слить в один стакан несколько приятно пахнущих жидкостей. Для различных композиций требуются различные дозировки, материалы, условия производства… Нужно разбираться в ботанике, в химии, в парфюмерии, иметь многолетний опыт работы в почетной профессии парфюмера. Про Алексея Погудкина, автора духов „Русалка“, рассказывали, что он снова и снова слушал оперу Антонина Дворжака „Русалка“. Ароматы возникают не по воле случая, они дожидаются своего времени» 49 .

В книге Веригина речь идет главным образом о топографии дореволюционной России как об обонятельном ландшафте. Когда дело касается памяти, обоняние — самое сильное ощущение, так как пространство обонятельных воспоминаний не привязано ни к картинкам, ни к звукам. Веригин ссылается на Артура Шопенгауэра, считавшего обоняние основой памяти. «Ничто не пробуждает в нас столь непосредственных и точных впечатлений от давно прошедших событий, как связанные с ними запахи». Веригин пишет с дистанции в 40 лет, оглядываясь на свое детство и юность. Он родился в 1899 году в Санкт-Петербурге, в очень состоятельной дворянской семье. Сначала семья жила в Ялте в Крыму, потом проводила время в своих поместьях в Орловской губернии, в башкирской Уфе, в Симбирске на Волге и в Санкт-Петербурге. Он воевал на фронтах Первой мировой войны, после революции вступил в Белую армию, после ее поражения через Константинополь и Сербию бежал во Францию. Получив образование на Химическом факультете Католического университета в Лилле, он работал на парфюмерной фабрике, где благодаря аристократическим связям своей семьи познакомился с Эрнестом Бо, а тот рекомендовал его фирмам «Буржуа» и «Шанель». К Эрнесту Бо он относился с восхищением, даже с пиететом. Их отношения продолжались в течение 30 лет, до кончины Бо 8 марта 1961 года. Книга «Воспоминания парфюмера» была, в сущности, данью преклонения, дифирамбом удивительной личности этого новатора. Веригин принимал участие в создании целого ряда знаменитых композиций Бо, таких как «Soir de Paris» (1926), «Bois de Iles» (1929) и «Cuir de Russie» (1935). Во время Второй мировой войны немцы отправили его на химический завод в Мюнхене. После войны он вернулся в Париж и возобновил работу в фирме «Шанель» 50 .

Во второй части мемуаров Веригина подробно описаны все этапы изготовления парфюмерного продукта: изобретение формулы, хранение ее в бронированном шкафу, различные методы экстракций, закупка и доставка основных материалов, дизайн, реклама, сбыт… Но первая и самая важная часть книги посвящена топографии универсума ароматов Российской империи, которую после Гражданской войны автору пришлось покинуть навсегда. Это те же «поиски утраченного времени», что и у Марселя Пруста, но о них повествуется языком образованного химика и парфюмера. Эту часть можно трактовать как привычную медитацию, как мысленное путешествие по обонятельному ландшафту детства и юности, проведенных в России. Это вовсе не произвольный этюд, не лирическое отступление, но системное описание, выполненное опытным профессионалом, человеком, способным мысленно воссоздавать и познавать мир. И тосковать по нему. Каждой главе предпослан эпиграф из какого-нибудь известного русского поэта, от Афанасия Фета до Николая Гумилева, от Александра Пушкина до Ивана Бунина, несколько строк, где речь идет об обонянии, о памятном запахе или благоухании. Подобно Хансу Й. Риндисбахеру (The Smell of Books), он призывает их в свидетели впечатляющей силы, даже очевидности обонятельного опыта 51 . Мы как бы воочию видим пейзажи — от Крыма до Орловской губернии, ощущаем их климат, рассматриваем картины прошлого: то просторный дом с анфиладами комнат, то усадьбу, то город. Вслед за автором мы возвращаемся в его отчий дом. Туда ведут запахи утреннего кофе, волчьей шкуры у кровати, дорогих сигар, летней мебели, с которой после долгой зимы сняли чехлы. Запахи возникают как шорохи прошлого. В будуаре тети Лёли автор, восхищенный витающим там ароматом, уже в детстве решает избрать свою будущую профессию. В писчебумажном магазине пахнет карандашами из кедрового дерева, химией школьных чернил и металлом стальных писчих перьев, кожей гимназического ранца и поясом форменной куртки. Первые впечатления, первые симпатии и дружбы, связанные с запахами, оказывают решающее влияние на всю жизнь 52 . У каждого времени и каждого места свой запах: начало учебного года пахнет школьными коридорами, лето пахнет грибами. Пейзажи Российской империи складываются в благоуханный ландшафт: променад и пляж в Ялте, широкие поля Орловщины, холодный свежий воздух заснеженного простора. Веригин цитирует Дона Аминадо, поэта русской эмиграции:

Константин Веригин, ведомый памятью тонкого обоняния, обходит мирок отчего дома: гостиную и кабинет отца, столовую, комнаты мамы. Даже о соседях он судит по тому, «пахнет ли у них порядком». К порядку относятся и цветы в вазах: фиалки, гиацинты, розы, гвоздики, сирень, глицинии, магнолии, акация, лаванда, жасмин, резеда, ванильный гелиотроп. Целый букет ароматов, источаемый цветами. Перед мысленным взором автора возникают флаконы на туалетном столике, хрустальные сосуды с серебряными пробками. «Детям было строго запрещено прикасаться к ним. Только мама пользовалась их драгоценным содержимым. Она опрыскивала духами платье или шубу или смачивала ими шею, прежде чем надеть огромную шляпу с белыми страусовыми перьями и поцеловать нас на прощанье» 54 . Он помнит даже названия духов, которые можно было найти в состоятельных домах: «Vera Violetta», «Roger & Gallet», «Coeur de Jeanette», «Rose de France», «Quelques Fleurs von Houbigant», «L’Origan», «La Rose Jacqueminot» и «Jasmin de Corse» фирмы «Коти», «Rue de la Paix» фирмы «Герлэн». Названия некоторых английских духов он позабыл. Это был аромат целой культуры, культуры утраченного автором идеального мира. Русская рецензентка книги Веригина Ольга Кушлина с горечью замечает, что в его мире не несло карболкой и керосином, не воняло махоркой, рвотой и кровью. Это зловоние поднималось из пропастей глубоко расколотого и несправедливого мира. Когда Россия подыхала с голоду, Веригин ностальгировал по запаху дубового паркета в петербургской господской квартире, по сиреневому раю в имении на Орловщине и «роскошным ароматам» усадьбы в Ялте, на Николаевской 16, откуда он бежал 2 ноября 1920 года. Он покинул Россию спешно и навсегда. И сошел с пирса в Константинополе под колокольный звон и звуки царского гимна 55 .

Ольга Кушлина обвиняла его в «обонятельном фанатизме» и «нюхательном мистицизме», справедливо упрекала за то, что он отождествлял благоуханность аристократической России, к которой принадлежал по праву рождения, с обонятельным миром царской империи, игнорируя или даже отрицая адское зловоние тех мест, где обитали «униженные и оскорбленные» 56 .

В самом деле, война, государственные перевороты, революции, гражданские войны означают конец целостного мира. Но эти процессы имеют некое обонятельное измерение. Удивительно, как много понадобилось времени, чтобы учесть элементарный опыт восприятия запахов в моменты исторических катастроф. Или хотя бы принять его к сведению, включив историческое воображение.

А между тем Ален Корбен опубликовал образцовое исследование о распаде, крушении мира запахов французского Ancien Regime. Постепенно и в России стали появляться публикации о том же феномене, например монографии и выступления на конференциях Ольги Вайнштейн 57 . Первым, кто попытался рассмотреть революцию как революцию чувств и восприятий, был Ян Плампер. Эту точку зрения на историю он изложил в своей книге, написанной к 100-летней годовщине русской революции. До него история осмысливалась как борьба идей, конфликтов между фракциями, стратегических дебатов и тактических акций и конфронтаций. Но этот подход меняется на глазах. В классическом очерке Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир» Плампер обнаруживает сенсорный и сенсорно-ментальный подход к описанию истории и городской топографии и целый пандемониум чувств.

В этом пандемониуме мелодия «Марсельезы», пение «Интернационала» играют такую же роль, как шум уличных боев и запах гари после пожара, уничтожившего здание Военного суда и все его документы. Переход от царского гимна к «Интернационалу» акустически маркирует движение от одного этапа революции к другому, ступени ее ускорения и радикализации. И с таким же успехом можно проследить развитие «обонятельной классовой борьбы» 58 . Дым дорогих сигар еще не выветрился в буржуазных гостиных, но он становится символом того мира, который трещит по швам. Органы чувств фиксируют утрату знакомых запахов по мере того, как прекращается доставка дров и пекарни перестают доставлять французские булки. Классовое сознание обретает обонятельное измерение. Чиновники, служащие, светские дамы начинают приспосабливаться к иному, все более фрагментарному миру запахов. В привычную атмосферу внезапно проникают другие звуки, другие запахи. В трамваях, пока они еще ходят, пахнет солдатами, вернувшимися с фронта, или дезертирами. Это запах, свойственный мужчинам, которые месяцами не мылись, сидя в окопах. В мир надушенных барышень, фланирующих по Невскому или Тверской, доносится едкая вонь самокруток. Раньше в театры ходила избранная, образованная публика, умевшая тихо сидеть на спектакле, привыкшая к антрактам и овациям. Теперь под люстрами на обитых красным бархатом креслах сидят зрители, никогда прежде не видевшие ни одной пьесы. И держатся они соответственно: курят, лузгают семечки, сплевывают шелуху на мраморный пол фойе, и вообще не умеют себя вести. Запах фронта и привала, пот заводского труда, вонь переполненных железнодорожных вагонов пробиваются в зоны благоухающей и дезодорированной высокой культуры и воспринимаются буржуазной и аристократической публикой как неприятные, вульгарные, отталкивающие, отвратительные и даже варварские. Поначалу это только проломы, бреши в стене герметически закрытого и упорядоченного старого режима со всеми его благоуханиями. Но очень скоро этот мир рассыплется на острова, анклавы, архипелаги, убежища старых запахов. Самое его существование будет поставлено под вопрос. И только теперь «общество» осознает: все, что казалось само собой разумеющимся — гостиная, банкет, интимная жизнь буржуазии и аристократии, интерьер вместе с его ароматами, — все обречено на гибель. Социальная революция посягает на самую глубокую привязанность имущего класса, на его жилище и кров, где когда-то он мог устраиваться и выживать, и куда теперь проникают «новые хозяева», следуя призыву «Интернационала»:

В каждой из восьми комнат квартиры, где до сих нор проживала одно-единственное семейство с обслуживающим персоналом, поселяется теперь целая семья, то есть квартиру занимают не шесть — восемь, а чуть ли не сорок жильцов. Это влечет за собой кардинальное изменение среды обитания не на краткое время, а на многие годы, даже десятилетия. И не для одного, а для нескольких поколений горожан. Результатом крушения старого режима, бегства крестьян на фабрики в города было рождение коммуналки. Взаимная слежка, доносительство, стукачество как неизбежное следствие вынужденного, недобровольного сосуществования совершенно чуждых друг другу людей — таков материал, из которого складывалась драма совместного проживания миллионов советских граждан в течение будущих десятилетий, вплоть до распада Советского Союза. И драма эта имела свое многократно описанное и легко представимое «обонятельное измерение» 59 .