Чтение онлайн

Духи «Красная Москва» получили высшую награду на ВДНХ, где была устроена Всесоюзная выставка легкой промышленности. На рекламном плакате Алексея Вольтера монументальные флаконы «Красной Москвы», повторяют силуэты Кремлевских башен. Как будто полное слияние этого аромата с центром государственной власти еще нуждалось в демонстрации 108 .

Историческое событие — Русская революция — привело к тому, что от одного дореволюционного парфюма ведут свое происхождение два, «Любимый букет императрицы Екатерины II» превратился в «Chanel № 5» и «Красную Москву». Это расхождение линий развития воплощается в судьбах обоих парфюмеров, Эрнеста Бо (Париж) и Огюста Мишеля (Москва), и материализуется в различных производственных стратегиях частного предприятия Шанель, с одной стороны, и советского госпредприятия ТЭЖЭ — с другой. Обе марки утоляли жажду красоты во времена войны и разрухи и символизировали расставание с миром, чье время истекло.

Искусственные ароматы XX века создаются в контексте насилия и соблазнов. В этой главе мы попытаемся проследить связь между миром ароматов и аурой власти 109 . Эту связь не нужно доказывать или притягивать за уши, ее достаточно обнаружить, все прочее завело бы нас в дебри историософии.

Мы не знаем всего, но знаем очень многое о Коко Шанель и ее мире. Но что мы знаем о мире, пропитанном запахами фирмы «Новая заря», и, прежде всего, о ее самом знаменитом продукте — «Красной Москве»? Шанель слишком знаменита, слишком успешна, ее забыть невозможно. О наркоме Полине Жемчужиной-Молотовой мы знаем, в общем, лишь то, что она была женой советского министра иностранных дел Молотова и в сталинское время пять лет отбывала заключение в лагере. О том, какую большую роль она сыграла в развитий советской парфюмерии и косметики, мы забыли 110 .

Габриель Шанель родилась 19 августа 1883 года. Она выросла во французской провинций и рано ступила на орбиту власти не потому, что хотела заниматься политикой, но потому, что как партнерша богатых и влиятельных мужчин рано попала в круг власть имущих 111 . В глазах этих мужчин она была всего лишь их аксессуаром, а она была женщиной, которая никогда не жертвовала своей самобытностью и независимостью. Скорее, это она использовала мужчин и их окружение, усваивая чуждый ей опыт и правила светской жизни и светского обхождения. Красивая, энергичная, любознательная и саркастичная, она всю жизнь училась, вращаясь в среде своих любовников. Она умела заводить самые неожиданные знакомства с сильными мира сего. В Рояль-Лье под Компьенем, охотничьем замке Этьена Бальсана, она встречает британского денди Кейпела (Бой), а тот вводит ее в высший свет Довиля, Биаррица и Парижа и знакомит со своим приятелем, премьером Франции Клемансо, и самым богатым человеком Британии герцогом Вестминстерским (Бендор). Она многие годы поддерживает тесные контакты с английской аристократией, живет то в Париже, то в своей лондонской квартире в Майфере. Шанель можно увидеть на многих фотографиях с Уинстоном Черчиллем (их близкое знакомство сыграет важную роль в ее будущем). «Метро-Голдвин-Майер» приглашает ее в Лос-Анджелес, где она получает возможность не только одевать звезд Голливуда, но и на практике изучать законы, по которым работает современный рынок — рынок общества потребления. Будучи уже знаменитым модельером, она принимает у себя принца Уэльского, с которым была на «ты» (Давид). Она поселяет на своей вилле великого князя Дмитрия Павловича, с которым ее связывали и любовь, и реакционные взгляды. Она становится не только законодательницей моды, но и приобретает влияние в политических кругах парижского общества, особенно в неспокойное время между войнами, когда к власти пришло правительство Народного фронта. Забастовку своих работниц, требовавших повышения заработной платы, она воспринимает как личное оскорбление и предательство и позже, в начале войны, берет реванш, закрывая свои магазины и выбрасывая служащих на улицу.

Свое скандальное сотрудничество с немцами во время оккупации (1940–1944) Шанель считала всего лишь продолжением того, чем занималась всю жизнь. Ведь она ощущала себя независимой и заявляла, что не интересуется политикой. Поражение Франции и оккупацию Парижа восприняла как несчастье, но и в изменившихся условиях продолжала идти своим путем 112 . Занимала апартаменты в отеле «Ритц» на Вандомской площади, где проживали высшие немецкие чины и важные гости из рейха. Обедала, как всегда, в лучших ресторанах, где немецким посетителям даже во время войны подавали самые изысканные блюда. И ее любовником, как всегда, был красавец мужчина, но на этот раз немец, барон Ганс Гюнтер фон Динклаге. (С ним она познакомилась еще до войны, а теперь он служил в контрразведке Третьего рейха и как спецатташе посольства Германий отвечал за шпионаж и пропаганду.) Она принимала участие в оживленной немецко-французской светской жизни с вернисажами, банкетами и приемами. Чтобы вызволить племянника, которого угнали в рейх на принудительные работы, она два раза ездила в Берлин и предлагала немцам свои услуги в установлении контакта с правящими кругами Великобритании, в том числе с ее старым другом Уинстоном Черчиллем, премьер-министром Соединенного королевства и решительным противником гитлеровского рейха. Речь шла о возможности заключить сепаратный мир между Германией и Англией и переключить Англию на борьбу с большевизмом. В Берлине Шанель встречалась с главой абвера Вальтером Шелленбергом [19] и останавливалась в гостевом доме виллы «Марлир», где позже состоялась Ванзейская конференция [20] .

Ее сотрудничество с немцами — не сплетни или слухи, о нем свидетельствуют участники Сопротивления, выступавшие на процессах во французских судах после освобождения Парижа, и документы немецких властей 113 . Эти материалы не доказывают, что ее деятельность нанесла большой вред кому-то персонально, но ее коллаборационизм — установленный факт. Оккупационный режим безжалостно подавлял Сопротивление, при поддержке правительства Виши оккупанты отправили на смерть сотни тысяч французских евреев, а коллаборационизм создавал видимость продолжения нормальной жизни. Разве что в высшем свете стали вращаться вроде бы цивилизованные немцы. В основном те, кто свободно говорил по-французски, уже со школьной скамьи восхищался французской культурой и не мыслил без нее Европу. Среди них были превосходные знатоки искусства, писатели, франкофилы — контингент, который редко можно было встретить в городах захваченной нацистами Восточной Европы. Франкофилами были сотрудники посольства Отто Абетц или тот же господин фон Динклаге. Поклонниками французской культуры были, к примеру, писатель Фридрих Зибург, автор очерка «Бог во Франции», и скульптор Арно Брекер, тот самый, чья скульптурная группа «Дружба» красовалась перед немецким павильоном на Экспо-1937. У Брекера в Париже была своя студия, но во время оккупации он пожелал непременно поселиться в «аризированных» [21] апартаментах на острове Сен-Луи, прежде принадлежавших Елене Рубинштейн, основательнице салонов красоты и успешной мировой косметической фирмы 114 .

То, что знаменитости парижского света «играли за», для немецкого руководства было неоценимым выигрышем в престиже. Но Жан Кокто или Серж Лифарь «играли за» не только по принуждению. Более того, они не скрывали своего восхищения красавцами мужчинами в черных мундирах и даже пальцем не шевельнули, когда один из их ближайших приятелей, Макс Жакоб, оказался в смертельной опасности. Он попал в пересылочный лагерь Дранси, а его родные погибли в Освенциме 115 . Париж, куда так страстно стремились немецкие ценители элегантности, теперь кишел немецкими солдатами и эсэсовцами. Здесь прошел парад победителей. Они триумфально промаршировали по Елисейским Полям перед профилем фюрера на фоне Эйфелевой башни. И кинокамеры запечатлели момент унижения города, на улицах которого в то раннее утро не было ни души. А ведь Париж давал приют не только русским, бежавшим от Гражданской войны, но и немецким антифашистам всех мастей и профессий: евреям, коммунистам, социалистам, обывателям — всем, кто теперь уже не чувствовал себя в безопасности. О Париже мечтали не только образованные немцы, но и обычные солдаты, которых не отправили на Восточный фронт 116 . Им чертовски повезло, ведь во Франции, в Париже, вдруг нашлось все, чего давно уже не было в рейхе: светская жизнь с кафе, кинотеатрами и магазинами, вино, сыр — и духи. Французские духи стали, пожалуй, самым желанным гостинцем, который солдаты могли послать на родину своим любимым. В немецком провинциальном городке, где каждую ночь ждут бомбардировок, удобный, компактный флакон и чарующий парижский аромат ценились очень высоко. Неудивительно, что немецкие солдаты хорошо знали дорогу на улицу Камбон, 31, где можно было запастись духами в бутике Шанель 117 .

Шанель использовала время оккупации, чтобы свести счеты со старыми партнерами по бизнесу. В 1924 году она предоставила фирме братьев Вертхаймер [22] права на реализацию «Chanel № 5» за пределами Франции, главным образом в США. Коко Шанель была убеждена, что при подписании договора ее подло обманули, и давно добивалась его пересмотра. Немецкая оккупация предоставила ей возможность отобрать у Вертхаймеров французскую часть их парфюмерного бизнеса. И она воспользовалась своими связями с адвокатами и политиками режима Виши, чтобы осуществить эту аризацию по-французски. Шанель никогда не скрывала своего враждебного отношения к евреям. Она не любила евреев то ли потому, что так ее воспитали монахини конгрегации Святого Креста, то ли под влиянием русских эмигрантов-монархистов, которые связывали большевизм с евреями, то ли потому, что считала себя обманутой партнерами-евреями. А между тем именно братья Пьер и Жак Вертхаймеры своими новыми методами торговли обеспечили мировой успех марке «Шанель № 5». Флакон этих духов был торжественно замурован в фундамент павильона косметики на Всемирной выставке в Нью-Йорке. Выставка проводилась накануне Второй мировой войны в 1939 году, и ее темой был «Мир будущего» 118 .

Шанель хорошо понимала, что после вступления в Париж американцев и отрядов Шарля Де Голля ее ожидает судьба тысяч девушек и женщин, замеченных в связях с немцами. Им брили головы, их клеймили позором, водили босиком по улицам, судили и приговаривали к тюремным срокам за «горизонтальное сотрудничество». Но Шанель избежала этой судьбы. Commission d’Epuration [23] лишь ненадолго арестовала ее в «Ритце». По странной иронии истории ее снова выручил Уинстон Черчилль, чье письмо явно помогло ей выдержать судебное разбирательство. Да и братья Вертхаймеры выступили в ее защиту, опасаясь, что обвинительный приговор коллаборационистке Шанель повредит марке, которая приносила их фирме огромные доходы.

Шанель уехала в Швейцарию, даже возобновила там свои немецкие связи — с бароном фон Динклаге и Вальтером Шелленбергом, — а когда ситуация позволила, вернулась и в середине пятидесятых отпраздновала свое возвращение на парижскую сцену 119 .

Что касается биографии или судьбы Полины Жемчужиной-Молотовой, то здесь придется многое уточнять, так как на Западе о ней вряд ли кто помнит. Биография этой замечательной женщины еще не написана 120 . В Советском Союзе хотя бы знали ее имя, с которым было связано нечто «показательное». Советские евреи, по крайней мере, знали, что ее случай — особый. Хотя она была женой Вячеслава Михайловича Молотова, то есть второго человека в государстве после Сталина, в 1948 году ее арестовали и судили по обвинению в связях с сионистскими кругами. Она пять лет провела в ссылке и лагерях и была освобождена сразу после смерти Сталина по приказу шефа госбезопасности Лаврентия Берии. Но она была не только женой выдающегося партийного функционера, с ее именем связано создание советской косметической и парфюмерной индустрии. Говорят, это именно она настояла, чтобы флакон «Красной Москвы» венчала пробка в виде луковицы кремлевских башен 121 .

Полина Жемчужина родилась 28 февраля 1897 года в семье бедного портного Соломона Карповского в еврейском местечке Полога Запорожского уезда Екатеринославской губернии. С тринадцати лет работала, сначала на табачной фабрике, позже кассиршей в аптеке в Екатеринославе. Этот крупный железнодорожный узел на юге Российской империи (теперешний город Днепр, Украина) с 40 процентами еврейского населения был одним из важных центров еврейской жизни в так называемой черте оседлости. Во время революции и Гражданской войны Полина оставалась в стране, хотя ее сестра и брат в 1918 году уехали в Палестину. Позже брат эмигрировал в США, где под именем Сэм Карп сделал удачную карьеру торгового посредника. Его фирма «Car Export and Inport Corporation» помогала советскому правительству при покупке военных кораблей и военной техники. С сестрой, оставшейся в Палестине, Полина переписывалась до 1939 года.