Чтение онлайн

Ламанова тоже создавала моду, в которой сочетались вкус и качество, и, благодаря массовому производству, хорошая мода также стала доступной для простых людей. «Форд» как ориентир французской высокой моды, с одной стороны, и «форд» как ориентир советского проекта индустриализации, с другой, указывают на то, что на горизонте появилась третья сила: Америка.

Какой бы талантливой ни была модистка, это вовсе не означало, что она заведет знакомства в таких кругах и с такими мужчинами, которые проложат ей путь из ее маленького мирка шляпницы в высший свет. Должно было существовать место, где модистка Шанель могла встретить богатого аристократа Боя Кейпела, который не только станет ее любовником и поможет ей открыть первые бутики, но и познакомит ее с Клемансо, премьер-министром Франции, или с Уинстоном Черчиллем, чей звездный час еще впереди. Должно было существовать место, где эта модистка могла познакомиться с герцогом Вестминстерским, самым богатым человеком в Англии, в чьих поместьях она много раз будет гостить. И должно было существовать место, где она встретит русского великого князя, а тот, в свою очередь, вспомнит парфюмера из Санкт-Петербурга, вернувшегося после революции во Францию.

И оно существовало, это место, где обретался мир «прекрасной эпохи» со всеми ее укладами, привычками и деньгами. Место, где находили приют те, кто потерпел жизненное крушение, ибо принадлежал к обществу, погибшему во время войны и революции. Место, куда со всего мира съезжались самые восприимчивые к духу времени артисты, литераторы, художники. Таким местом был Париж, столица XIX века. После Первой мировой войны, прежде чем центр напряженных творческих поисков переместился из Европы за океан, Париж еще раз выступил в полном блеске. Из всемирных выставок, проводившихся с середины XIX века, парижские выставки 1900, 1925 и 1937 года более всего запомнились публике. Экспо-1900 — своей Эйфелевой башней, ибо в конце века [17] она показала новый масштаб технически возможного; Экспо-1925 — своей амбицией вступить в изменившийся мир столь же победно, как она вышла из «катастрофы XX столетия»; Экспо-1937 — павильонами СССР и Германии, давно преодолевшими уровень Эйфелевой башни и заявившими новый масштаб монументального и тотального. В Париж стекались миллионы людей, желавших посмотреть на мир и заглянуть в будущее, в сущности, все, кто хотел присутствовать на этом грандиозном зрелище. Это были богатые рантье и бездельники «вчерашнего мира» (Стефан Цвейг), ценители роскоши и моды. Они могли позволить себе все, но понимали, что под лакированной поверхностью благополучного мира готовится нечто небывалое, невообразимое, что грядет Апокалипсис. Утописты, невротики, пророки, экспериментаторы улавливали сигналы, поступавшие в Европу со всего света. Они ощущали связь с подводными течениями и настроениями, предчувствовали освободительные движения, мятежи, массовые убийства, покушения, природные катастрофы, неслыханные изобретения. Туристы со всего света хотели увидеть, чего достигла Европа в расцвете своих сил 83 . Африканцы и азиаты внимательно слушали лекции в университетах и академиях и разговоры в кафе, лелея надежду освободиться от влияния Европы. Американцы вроде Эрнеста Хемингуэя и Гертруды Стайн бродили по Лувру в поисках себя и потерянного поколения и целыми днями спорили в кафе, приходя к выводу, что у американцев впереди свой собственный образ жизни. Англичане и немцы, свободно владевшие французским, надеялись привезти отсюда домой что-нибудь из более утонченного европейского искусства 84 .

Но прежде всего — это были русские. Они впервые выступили в Париже как великая культурная держава Европы. В Париже, на чужой земле, за границей встречались друг с другом те русские, которым больше негде было встретиться. Все они, вместе взятые, явили собой русскую культурную диаспору, которой суждено было оказать огромное влияние на свое окружение, до и после войны, до и после русской революции.

До войны Париж, наряду с Италией, был главным местом притяжения русских путешественников. Русских аристократов ежегодно тянуло на курорты Средиземного моря, где они проводили бархатный сезон на собственных виллах или в роскошных отелях. На Лазурном Берегу они основали колонии в Ницце, Сан-Ремо, Каннах, Антибах. На Атлантическом побережье, в Биаррице и Довиде, их ожидал сервис, отвечающий самым высоким требованиям комфорта, включая русские православные церкви и синагоги. Когда в начале войны и особенно после революции состоятельные русские перестали приезжать на курорты, это стало весьма тяжелым экономическим ударом для курортов. Все более значительную группу составляли туристы, путешествующие с целью образования, и для них главным событием большого тура по Европе был Париж. В каждом русском путеводителе того времени описана топография парижских достопримечательностей, гостиниц и прочих заведений. Расширение железнодорожной сети, особенно «Норд-экспрес» Санкт-Петербург — Париж, способствовало общению и обмену между мирами, прежде довольно далекими друг от друга 85 . Но еще со времен Французской революции во Франции находили политическое убежище диссиденты и борцы за свободу со всего света. В XIX веке Париж стал центром эмиграции русских революционеров, и там же получала образование русская интеллигенция. Революционные демократы, оппозиционеры всех мастей сделали Париж, наряду с Лондоном и Женевой, явкой и перевалочным пунктом борцов с самодержавием.

Казалось, что в Париже все художественные направления, будь то импрессионизм, сецессия, символизм или различные течения дадаизма и сюрреализма, возникали раньше, чем в других столицах. Из Петербурга, из Риги, из Киева и Варшавы в Париж съезжались русские интеллигенты и будущие знаменитые художники: Марк Шагал из Витебска, Александра Экстер из Киева, Михаил Ларионов из Москвы. Российских мастеров заново откроют в конце XX века на крупных выставках, таких, как «Парижская школа» или «Париж — Москва» в Центре Помпиду 86 .

Кульминацией русского присутствия и его влияния на мировое искусство стали Русские сезоны и Русские балеты, душой которых был импресарио Сергей Дягилев. До своего отъезда из России в 1906 года он был директором Императорских театров в Санкт-Петербурге, куратором выставок и основателем задающих тон журналов об изобразительном искусстве. В Париже ему удалось нечто грандиозное: гармонически сочетать в едином зрелище разные виды искусства — музыку, танец, слово, пение, живопись. С ним работали композиторы (Игорь Стравинский, Дариюс Мийо, Эрик Сати, Сергей Прокофьев), хореографы и танцоры (Леонид Мясин, Серж Лифарь, Борис Кохно, Вацлав Нижинский), балерины (Тамара Карсавина и Бронислава Нижинская), художники (Пабло Пикассо, Хуан Грис, Фернан Леже, Сальвадор Дали, Леон Бакст, Александр Бенуа) — и модельер Габриель Шанель. Премьеры Русских сезонов вошли в историю музыки: «Весна священная», «Жар-птица», «Любовь к трем апельсинам», «Свадебка», «Стальной скок»… Эти представления были не только театральными, но и общественными событиями, и на них собиралась публика со всего света. Сергей Дягилев со своей труппой практически без перерыва гастролировал: Париж, Монте-Карло, Лондон, Берлин, Вена, Будапешт, Буэнос-Айрес, Нью-Йорк. А когда в 1920 году он задумал возобновить «Весну священную», Габриель Шанель пожертвовала ему 300 000 франков. И в 1929 году именно Шанель приехала к умирающему Дягилеву в Венецию. Именно Шанель оплатила достойные похороны и поминки Дягилева. Именно Шанель предоставила в распоряжение Стравинского с семьей, когда они переселялись из Швейцарии во Францию, свою виллу «Бель Респиро» под Парижем. Именно у Шанель в Биаррице нашел приют великий князь Дмитрий Павлович, происходивший из царской семьи Романовых, но обедневший во Франции. Дамы высшего света, бежавшие после революции из России, теперь работали у нее манекенщицами, модистками, товароведами по дорогим тканям и аксессуарам 87 . В чувстве собственного достоинства и элегантности этих «бывших» она угадывала родственный ей вкус и такт. Она была окружена русскими вещами. Вот что пишет об этом Эдмонда Шарль-Ру: «Тесно прилегающая рубашка из тонкой шерстяной ткани с неброской вышивкой на воротнике и манжетах плюс узкая юбка — одежда, обязанная своей элегантностью русской земле, но явленная в типично парижской форме. Создавая такой туалет, Габриель предлагала женщинам новое средство обольщения. Она не ошиблась. Прошлое ее любовников всегда было для нее источником вдохновения. Идея рубашки была воспринята хорошо, настолько хорошо, что пришлось организовать ателье вышивки. Руководство ателье было поручено великой княгине Марии. После развода со шведом княгиня вернулась в Россию, а после революции эмигрировала во Францию, где ее опекал единственный человек, которого она любила, — ее брат Дмитрий» 88 . Княгиня презирала, даже ненавидела большевизм, для нее он был не столько политическим, сколько эстетически неприемлемым феноменом.

Центральным местом, где русский, да и интернациональный мир встречался, обменивался опытом с французским обществом, были салоны, а среди них тон задавал салон Миси Серт, дочери польского художника Циприана Годебского. Мися родилась в Санкт-Петербурге, получила образование в лучших школах, обучалась игре на фортепьяно у Габриеля Фора и готовилась к карьере концертирующей пианистки. Но вместо этого вышла замуж за издателя влиятельных газет Тадеуша Натансона, с которым, впрочем, разошлась, чтобы выйти за одного из своих состоятельных любовников англичанина Эдвардса. Через десять лет она развелась и с мистером Эдвардсом, увлекшись каталонцем по имени Хосе Мария Серт. Серт расписывал фрески для нью-йоркского отеля «Уолдорф-Астория», для женевского Дворца Наций, а главное — для павильона Испанской республики на Экспо-1937. В салоне Миси Натансон, то есть миссис Эдвардс, можно было встретить tout Paris, его посещали Тулуз-Лотрек, Морис Равель, Эрик Сати, Поль Верлен, Марсель Пруст, Жан Кокто. Портреты хозяйки салона писали Пьер Боннар и Феликс Валлоттон. Мися восхищалась талантом Шанель, чувствовала в ней родственную душу, поддерживала тесную связь с ней до самой смерти. Именно Мися познакомила Шанель с Дягилевым 89 .

Франция была союзником Российской империи во время Первой мировой войны, а после поражения антибольшевистских сил стала страной первого выбора для эмигрантов из России. Париж, наряду с Константинополем, Прагой, Берлином и Харбином, стал центром русского зарубежья, куда стекались тысячи беженцев. Страна, которая сама только что оправилась от тяжелых потерь, стала ареной покушений и похищений: советские тайные службы похищали и вывозили в СССР не только бывших белогвардейцев, но и представителей антисталинской левой оппозиции вроде Льва Седова, сына Троцкого. Сколько здесь разыгралось личных трагедий… Люди, потерявшие все, были вынуждены начинать все сначала: бывшие офицеры теперь водили такси, трудились на автозаводах Рено в Булонь-Бийанкуре, дворянки и гувернантки работали в швейных мастерских и модных магазинах. У русского землячества появились свои школы, газеты, издательства, церковные приходы и молодежные дома отдыха. Роберт X. Джонстон, историк русского Парижа, называет его новой Меккой, новым Вавилоном 90 .

В этом узловом пункте, или, если угодно, гнезде, возникали светские и семейные связи, заключались браки. Брак Пикассо с Ольгой Хохловой или Ромена Роллана с Марией Кудашевой не были экзотическими исключениями. Как и карьера Эрнеста Бо. Бо родился в Москве, вращался в русском обществе, получил профессиональную подготовку на фирме Брокара и после революции вернулся на свою «историческую родину». С Шанель его познакомил много лет проживший во Франции великий князь Дмитрий Павлович Романов, внук Александра Второго, племянник Александра Третьего, кузен последнего царя, воспитанный английскими няньками, выросший в Кремле, где его с сестрой содержал дядя, московский генерал-губернатор, позже убитый террористами. Сторонний наблюдатель граф Гарри Кесслер, прекрасно знавший парижский высший свет, так описал связь Шанель с Дмитрием Павловичем: «Дмитрий, живя в Париже, профукал царскую корону: сошелся с очень богатой кокоткой и портнихой Шанель по прозвищу Коко, приятельницей моей старой приятельницы Миси Эдвардс (Серт), и благодаря этой связи снова разбогател, то есть перешел на содержание к Коко». И о Дягилеве он пишет, что тот «втерся в доверие к Коко и „занимает“ у нее деньги на свой балет, а Коко устраивает большие праздники, где задают тон она и Мися, и приемы, где подают икру, паштеты из гусиной печенки, фрукты и огромные окорока» (запись от 16.01.1924) 91 . Чуткий и беспристрастный граф Кесслер, чей широкий круг знакомств охватывал всю Европу, редко так сильно ошибался в суждениях, как в случае с Шанель.

В то время как русские аристократы, буржуазные интеллигенты, белые офицеры, бежавшие от революции, искали спасения в Париже, те, кто ждал от революции прорыва в новый мир, стремились на восток, в Москву. Революционная Россия обещала прекращение стальной бури, она остановила великую войну. Свержение самодержавия, а потом Временного правительства означало конец мясорубки, перемоловшей и искалечившей миллионы людей по всей Европе. Теперь новое поколение надеялось найти в России путь назад, в обыденную жизнь мирного времени. С Россией связывали надежду, что она покончит с войнами раз и навсегда. Это привлекало симпатии и создавало ей сторонников повсюду в Европе. Даже такой радикальный пацифист, как Анри Барбюс, израненный участник войны и автор романа «Огонь», сохранял эту надежду до самой смерти (1935). До конца своих дней он продолжал работать над биографией Сталина 92 . Даже такого известного еще до войны автора, как Ромен Роллан, занесло в Россию «теплым течением» гуманизма, и на закате своих дней он выразил свое почтение Сталину. Высокий идеализм гуманистов и пацифистов вынуждал их закрывать глаза на противоречия советской действительности, а позже обернулся странной апологией сталинской диктатуры. Он же питал московский туризм не только многих буржуазных писателей (чему примером Андре Жид), но и ветеранов Первой мировой войны, как Луи Фердинанд Селин.

Другое дело — сторонники воинственного социализма, отколовшиеся от Второго интернационала и создавшие Третий интернационал. Москва олицетворяла для них не партию мира, а партию гражданской войны. Советская Россия виделась им как начало великого исторического эксперимента, и они безоговорочно признавали руководство большевистской партии в международном масштабе. Уцелевший участник Парижской коммуны, которого чествовали на Красной площади и похоронили в Кремлевской стене, в определенной степени символизировал смещение революционного рабочего движения на восток. Основатели и популярные лидеры французской компартии Поль Вайан-Кутюрье и Морис Торез постоянно бывали в Москве. Но, пожалуй, самый влиятельный круг сторонников СССР составляли «попутчики», сочувствующие. Они восхищались самой попыткой опробовать новые формы социальной жизни. В советской власти они видели своего союзника в борьбе против капитализма и надвигающейся войны. И, как правило, не имели конкретного представления о Советском Союзе. Он был для них, скорее, сказочной страной, во всем противоположной привычному для них окружению, против которого они протестовали. Пусть Советская Россия не идеальна, но там по крайней мере к чему-то стремятся, и в любом случае «они» представляют собой меньшее зло, чем капитализм. Многие из «попутчиков» отправлялись в СССР, чтобы увидеть страну своими глазами, например юный Кристиан Диор или знаменитая Лиза Скиапарелли. Другие использовали шанс реально внести свою лепту в строительство социализма. В частности, Ле Корбюзье участвовал в международном конкурсе на проект Дворца Советов и даже конкретно спроектировал здание Центрального статистического управления (в соавторстве с советским коллегой, архитектором Николаем Колли) 93 . Очень всерьез отнесся к своему путешествию Андре Жид. В 1936 году он даже стоял на трибуне Мавзолея, принимая парад спортсменов и спортсменок. Правда, позже он внес изменения в свою слишком наивную картину страны, чем вызвал ненависть лояльных Москве левых 94 . Кульминационным пунктом французско-русских контактов был, вероятно, Первый Международный конгресс писателей в защиту культуры (1935). На него были приглашены такие немецкие знаменитости, как Анна Зегерс, Генрих и Клаус Манны, Бертольт Брехт и Лион Фейхтвангер, а из Советского Союза Илья Эренбург и Борис Пастернак. Но московские события — сначала показательные процессы с безумными самообвинениями и казнями известных революционеров, а потом пакт Молотова — Риббентропа — означали конец старой левой гвардии Народного фронта 95 .

Связи между Парижем и Москвой выстраивались в течение многих десятилетий. Парадоксальным образом мы обнаруживаем их следы в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», начатом в эпоху НЭПа и законченном в тридцатых годах. Эта глава романа называется «Черная магия и ее разоблачение» 96 . Она приводит нас в театр Варьете, где выступают клоун и блондинка-танцовщица в трико и короткой юбочке. Обсыпанный белой пудрой конферансье Жорж Бенгальский объявляет выход магистра магии мосье Воланда, каковой появляется в сопровождении долговязого субъекта по имени Фагот и жирного черного кота. Они сообщают зрителям, что имеют намерение выяснить, как изменились москвичи внешне и внутренне, и показывают разные фокусы: по залу разлетаются рублевые купюры, кот отрывает конферансье голову, но она тут же возвращается на шею конферансье. Во время следующего фокуса сцена превращается в дамское ателье, явно скопированное с парижского модного бутика. В конце представления советские гражданки, раздетые чуть ли не догола, разбегаются, кто куда.