Чтение онлайн

– «Мои чувства кажутся мелкими, незначительными. Я утратил вкус к жизни, потерял даже аппетит. Вкус еды теперь какой-то странный, горьковатый, как у лекарственных трав…»

– Прекратите! – Инвалидное кресло содрогнулось.

– «Она безвкусная. Но я все равно делаю вид, что мне нравится, ради нее. Мама любит смотреть, как я ем».

– Хватит!

– «Вечером, когда Айзека не было дома, мама приготовила тушеную курицу и свинину в соусе, но я не смог ее есть. Текстура мяса была отвратительной. Я подавлял тошноту, но продолжал есть, кусок за куском. Притворялся, что доволен».

– Не надо! – закричала учительница Лю.

Иви пролистала остаток дневника и посмотрела на нее. Потом сказала с потаенной угрозой:

– Думаете, я дам вам уйти?

– Еще как дадите. – Женщина тяжело дышала, ее губы тряслись. Она попыталась улыбнуться. – Ханс не хотел бы, чтобы вы свершили нечто, о чем будете сожалеть.

– Да. Не хотел бы, – прошептала Иви таинственно. – Он был таким хорошим мальчиком…

Лицо учительницы Лю смягчилось, будто от облегчения.

– Он действительно был хорошим, очень добрым, и не хотел, чтобы вы сделали что-то плохое или чтобы что-то плохое случилось с вами.

– Вы до сих пор не понимаете. – Иви вскинула голову и посмотрела на учительницу, как голодный гепард на отбившуюся от стада овцу. – Вы думаете, что при любом упоминании о Хансе я стану слабой, податливой и вы сможете мной манипулировать, так ведь?

Кровь снова отлила у собеседницы от лица.

– Ваша стратегия верна. Мне кажется, что я тону. Стоит мне услышать его имя, и становится трудно дышать. Поэтому я благодарна вашему сыну за то, что он просветил меня в тот день на крыше, и им обоим за то, что они вели дневники. Это помогло мне подготовиться.

– Нет-нет, всё не так. – Гайя возбужденно наклонилась вперед. – Наш мир превратился в сплошной хаос. Вы не знаете, как он жесток. В нем царит беззаконие. Люди гонятся за иллюзией успеха, но этот успех – лишь посредственность, грязь, лицемерие, стяжательство, лень, эгоизм и жестокость. Как вы живете? Работаете, едите, смотрите телевизор, сидите в мобильном, ходите за покупками – какой в этом смысл? Действительно ли им было бы лучше вырасти и жить точно так же, не говоря уже о том, что родители унижали их и обращались с ними как с мусором? Эти дети не были созданы для общества, в котором мы живем. Что им оставалось делать? Все мы умрем, и тому, кто так страдает, лучше вообще не жить. – В ее голосе появилась торжественность, словно она произносила проповедь. – Жизнь без любви не имеет смысла, и иногда смерть – единственный выбор, который остается человеку.

Иви даже не поморщилась. Она в упор глядела на женщину, сжимавшую подлокотники инвалидного кресла.

– Вы загоняли их в ловушку. Это не был их выбор. Они поступали так из фатализма, который вы им внушали.

– Вы так и не поняли. – Она улыбнулась, разочарованная. – Я просто давала им понять, что страдать не обязательно. Что этому можно положить конец. Ханс это осознал, вот и всё.

Иви мгновение помолчала, потом тихонько рассмеялась.

– Вы опять?

При виде ее улыбки по спине у учительницы Лю побежали мурашки.

– Я не такая, как Ханс. Во мне нет любви к этому миру. – Иви наклонилась и прошептала ей на ухо: – Вы забрали того единственного, кто был мне небезразличен.

Женщина застыла, ее лицо скривилось. Это был страх – неприкрытый страх.

– Вот так, – сказала Иви мягко. – Именно это мне и хотелось увидеть.

Угол тетради скользнул по искаженному лицу учительницы Лю, от виска к скуле, от скулы к подбородку. Иви знала, что Ховард попытался бы ее остановить. Он возмутился бы и сказал: «Если ты ее убьешь, то станешь, как и она, монстром. Она этого и добивается. Не позволяй ей взять над собой верх».

Иви знала, что Ханс дернул бы ее за рукав: «Сестра, не надо, всё в порядке. Оно того не стоит. Я знаю, как сильно ты меня любишь. Давай пойдем отсюда. Живи своей жизнью, не беспокойся о мелочах. Я разозлюсь, если будешь».

Да, он разозлился бы, чертовски разозлился.

«Но ты уже не вернешься, – ответила Иви Хансу, – ты не вернешься, поэтому позволь мне идти своим путем».

В этот момент учительница Лю снова схватила телефон. Иви приставила шокер к ее животу. Звук был негромким – просто электрический треск.

– О! – только и успела выдохнуть жертва. Телефон упал на пол.

– Все считают, что я импульсивная. Что не умею строить планы, – тихо сказала Иви, глядя на учительницу Лю, корчащуюся от боли. – Никто не знает, сколько я мечтала об этом моменте. Девяносто минут. – Она достала из кармана зажигалку и щелкнула кнопкой, язычок пламени закачался в воздухе. – Ханс горел девяносто минут. Хирург сказал, что самая болезненная смерть – в огне. – Она потушила зажигалку и снова щелкнула ей. – Но для вас это слишком быстро. Я придумывала тысячи способов, но не могла остановится ни на одном, потому что любой был бы для вас слишком легким. Поблагодарите вашу счастливую звезду за то, что встретили меня, а не Ханса. Я не такая, как он. Он – хороший человек. А я – нежеланный ребенок. Та, кому не надо было жить.

В конце концов она разожгла огонь.

Пламя напомнило Иви оранжево-красные отблески на морских волнах, принадлежавших ей и Хансу. В классной комнате было много топлива для пожара, не только краски на спиртовой основе и бумага. Огонь охватил занавески и тряпки, накрывавшие глиняные скульптуры, быстро пожирая их.

Иви впала в меланхолию.

Почему даже в такие уникальные моменты людям бывает нечего сказать друг другу? Почему они не хотят пожертвовать всем ради кого-то? Особенно когда под этим «всем» подразумеваются дух и плоть, разум и материя, время и место, не говоря уже о других человеческих существах. Ими можно пожертвовать ради одного человека. А может, есть вещи, которые не делают из любви, только из научного интереса? Поэтому люди делят любовь на степени, в зависимости от ее силы. Интересно, какую степень имеет ее любовь? Какой она силы?

Оконное стекло взорвалось, и на пол посыпались осколки. Какой-то холст вспыхнул в открытом пламени. Шум был оглушительным, но Иви ощущала удивительное спокойствие. Весь мир проваливался в тартарары, будущее плавилось перед ее глазами. Она была уверена, что именно такой жизни и хотела. Твердь растекалась жидкой массой, как лава. Иви заново обретала контроль над собой. Она достала из кармана упаковку снотворного, выдавила таблетки из фольги и бросила в керамическую кружку с чаем на столе. Перемешала мутноватую жидкость, поднесла ко рту и проглотила.

«Ваше здоровье!»

Отставив кружку, Иви вытерла пачку платком и бросила в огонь. Чтобы не оставить лишних улик, не стала обходить комнату еще раз, просто убедилась, что всё на своих местах. Горячий воздух дохнул ей в лицо. Еще один шаг. Иви повернулась лицом к жаркой волне. Сделала глубокий вдох.

«Еще один только шаг, – сказала она сама себе. – Пути назад нет».

И, стиснув кулаки, нырнула в пламя, как мотылек.

Боль была невероятной; она сразу охватила все ее тело. Пять секунд, надо было вытерпеть всего пять секунд, говорил ее мозг, но тело не подчинялось. Иви закричала, содрогаясь, и поползла прочь, покатилась по полу, пытаясь сорвать горящую одежду. Закашлялась, озираясь по сторонам. Одежда прилипла к рукам и ногам; кожа на руках стала розовой, на ладонях вздулись пузыри. Она прорвала пузыри, пытаясь встать на ноги и спастись от новой волны жара, которая наступала, подобно цунами. Надо было как-то ее оседлать. Со стоном агонии Иви прорвалась сквозь огонь и дым к тяжелой деревянной двери. Нажала на ручку, ожидая, что в комнату проникнет чистый воздух, но дверь не открывалась. Она нажала еще раз.