Чтение онлайн

— А что мне от этого? Практически?

— Да ведь вы еще ничего не потеряли! — спокойно сказал Чумак.

— Как это ничего? Вы разве не видели — растаскивают все! — махнул рукой в сторону двора, откуда доносился глухой шум и гул голосов.

— Ну и пусть! Лучшего способа теперь сберечь имущество и нет, чем этот, — все так же спокойно говорил Чумак. — Факт! А разве лучше, если бы сожгли? Или ночью разграбили? Ищи-свищи тогда. А так — в открытую. Придет время, стабилизуется положение, в один день все вернуть можно.

Погорелов мало-помалу приходил в себя. Стал расспрашивать о Славгороде, о политических новостях последних дней. У Чумака мало было утешительного для его собеседников. Но все же кое-что вспомнил из последнего разговора с Диденко: не сегодня завтра ожидают признания Украины союзниками; на юге Каледин активизировался — не дает большевикам покоя; харьковское большевистское правительство — мертворожденное; никогда еще Центральная рада не чувствовала себя такой сильной от всенародной поддержки. О неприятном факте разоружения своего отряда он не стал, конечно, рассказывать.

— Ну, слава богу! — вздохнул Погорелов. — Утешили немного! Еще бы этот позор пережить как-нибудь! Но я дознаюсь, кто эту идею подал — про водовозную клячу. Не пощажу!

Чумак не стал прежде времени обнадеживать генерала, ведь Рябокляч мог уехать куда-нибудь из села. Но когда спустя немного в комнату вошел вестовой и доложил, что лошади поданы, он весело обратился к Погорелову:

— Кажись, господин генерал, я вас и от позора спасу, — поднялся с места.

— Каким образом? — А когда Чумак объяснил, даже прослезился, умиленный. Надевая с помощью Власа бекешу, начал расспрашивать: куда именно предстоит ему ехать — на станцию или просто в город? Чумак сказал, что пока в Чумаковку. А после обеда или, если угодно, завтра на лошадях отца отправятся в Славгород.

Генерал был несказанно рад.

— Да зачем откладывать? Сегодня же! Как, бишь, у Чехова: в Москву, в Москву! А тут хотя бы в Славгород. И то слава богу. Нет, не оскудела еще земля русская благородными людьми! А ты, Влас, уж и нос повесил!

— Виноват, ваше превосходительство! — встрепенулся Влас. — Но ежели б не их благородие, то просто и не знаю, как бы у меня язык повернулся открыться вам во всем. Коль вас беда такая постигла.

— В чем открыться?

— Потому как кончилась моя служба у вас, ваше превосходительство. И никуда уж я не поеду с вами. Остаюсь на жительство в селе.

Изумленный Погорелов не мог вымолвить ни слова. И уж управляющий спросил Власа, что же он думает делать здесь.

— До русско-японской я ведь неплохим сапожником был. Тачать сапоги и теперь буду. На Горпине женюсь.

— На какой Горпине? — пришел в себя генерал.

— С которой вы в людской говорили в тот вечер, ваше превосходительство. Двенадцать лет на лавке в кухне спала, горемычная. Вот так же, как я, — двенадцать лет под дверьми вашего кабинета.

— Вот это так каламбур устроил ты мне, Влас! За все годы!

— Виноват, ваше превосходительство! Но что поделаешь? Ежели у каждого — своя душа. И она рано или поздно, а свое потребует. Вчера вечером, как уже объявили про отъезд, признался ей. А она и говорит: «Оставайся, Влас, до каких пор за его превосходительством болтаться будешь? А повенчаемся — еще как добре заживем! А уж что детей тебе нарожу! Как соловушек певучих!»

— Ну что ж… Желаю тебе! — Двенадцать лет, прожитые вместе с преданным слугой, не пустяки, как видно, и для генеральского сердца: взгрустнул Погорелов малость. И долго молчал. Затем вдруг: — Ты, Влас, отсюда хоть никуда не уходи. Живи здесь. Да поглядывай хозяйским глазом…

— Э, нет, ваше превосходительство, — сказал Влас, понимая, в какой роли хотел бы Погорелов его здесь оставить. — Не берусь. Своих хлопот будет немало!

На двух санях пан Погорелов разместился с вещами почти с комфортом. Влас заботливо закутал полостью генераловы колени (в маленьких санях ехал генерал один, а вещи — на розвальнях); Чумак подал команду: «По коням!» — и следом за санями двинулись гайдамаки по липовой аллее к парадному въезду; напрямик, через черный двор, не поехали, чтобы не встречаться с ненавистными им мужиками, чьи голоса слышны были даже здесь.

Кирилко разыскал Артема возле загона. Мальчонка прибежал, чтобы позвать домой: приехал дядя Данило из Песков.

— Подождет! — отмахнулся Артем. Как раз срезался с первой четверкой «отступников», которые еще вчера обещали не забирать пару быков, доставшихся на их долю, оставить в прокатном пункте, а сегодня вдруг передумали. Не все четверо, но двое уже не соглашались.

— А что поделаешь? — притворялись возмущенными остальные двое. — Не разобьешь же пару быков.

— А почему не разобьешь? — Артем сгоряча даже потерял чувство юмора. — Разве не работают люди и одним волом?

— Почему нет! — повел плечом ехидный рыжий человечек Сидор Варивода. — Сам видел в Маньчжурии. В русско-японскую. А то еще, говорят, не скажу только где именно, — в Ишпании, кажись, — бои с быками в цирке показывают. Большие деньги загребают. Так, может, и нам бы? Вот только беда — непривычны мы к этому.

— Вон ты какой, Сидор! Шутник! — презрительно взглянул Артем на Вариводу. — Непривычны, говоришь? Не в этом дело. Кишка тонка! Так и говори!

Куница, член сельского комитета, приданный в помощь Омельку Хрену, украдкой подмигнул Артему — захотел с козла молока, дескать. А Хрен сказал прямо:

— Да не морочь ты себе голову, Артем! Было бы из-за кого! — И словно бы в шутку: — Я им зато подберу пару! Натерпятся — сами приведут назад через неделю.

— Испугал! Аль не знаем дороги на ярмарку?!

— О, ты уж и про это загодя подумал! Ну, как знаете! — в сердцах махнул Артем рукой. — Довольно с меня. Пойду домой хоть пообедаю.

Выйдя на плотину, чуть пониже кузницы, Артем остановился и оглянулся назад, на экономию. По всему склону к пруду, будто с ярмарки, валил народ со скотиной. Ревели волы, коровы, блеяли овцы. Веселый галдеж стоял в морозном воздухе, прорывался смех. Артем залюбовался радостной картиной. И не услышал, как за спиной приблизились — по дороге из села — и замедлили ход в гору двое саней, а за ними отряд гайдамаков.

То ли не узнал Погорелов в Артеме своего неприятного собеседника, встреченного впервые неделю тому назад в парке, а затем в людской в тот субботний вечер, то ли занят был другими беспокойными мыслями, но на лице — хоть и глянул на Артема — не отразилось никаких чувств. И уже только когда проехал, вспомнил, очевидно, о встрече с этим солдатом. Воспоминание всплыло вместе с мелодией ненавистной песни: