Чтение онлайн

— И нужно это тебе! Да и чего вдруг… — И на полуслове оборвала — поняла вдруг весь ход мыслей Ориси. Растерялась даже от неожиданности и молча смотрела на дочь, которая теперь с подозрительной старательностью ковыряла иголкой в своем шитье. — Ох, и глупенькая! — сказала мать с ласковым осуждением. — И померещится ж такое! Пусть бог милует!

Артем дивился — почему это его так встревожил приезд в Ветровую Балку Павла Диденко? Правда, и раньше никогда встречи, споры с ним не доставляли Артему удовольствия. Наоборот, всегда оставляли в душе чувство неудовлетворенности собой, своей необразованностью, несостоятельностью своей как оппонента в публичных дискуссиях. «Варит башка у Павла. Этого у него не отберешь. И язык подвешен неплохо!» И все же Артем чувствовал, что не в этом сейчас причина. За полгода пребывания в Славгороде, в саперном батальоне, Артему не раз приходилось слышать Павла на митингах, на различных заседаниях. Но ни разу не привелось непосредственно помериться с ним в ораторском искусстве. Для этого были в Славгороде среди местных большевиков люди более опытные — взять хотя бы Мирославу или Гаевого, Кузнецова. Однако и сам Артем всякий раз, не выходя на трибуну, мысленно спорил с Павлом. И не без успеха. А главное, что кроме аргументов своих товарищей-единомышленников находил еще и собственные. Да и не то уж время, чтобы одним краснобайством вести народ за собой. Сыты по горло разговорами! Нужны действия. А вот здесь Павлу и нечем крыть… Нет, дело, стало быть, не в этом. А в чем же? И наконец докопался Артем до настоящей причины своего беспокойства. Дело было не в приезде Павла в село, а в его отъезде из Славгорода. Именно сегодня, в такой день! Ведь, может быть, именно сегодня решается судьба города: кто кого? Гайдамаки ли, воспользовавшись случаем, попробуют разоружить красногвардейские отряды во время похорон Тесленко, или, наоборот, Красная гвардия, будучи спровоцирована на стычку, разнесет в пух и прах гайдамацкий курень. Ведь на похороны выйдут вооруженными около полутысячи человек, да и большинство остальных, как говорил Кузнецов, будут не совсем с пустыми руками… И вот именно в этот день… Нельзя предположить, что Павло не знал о намерениях штаба гайдамацкого куреня. Может, не решаются рисковать, не будучи уверенными в своей победе? Вот и уехал со спокойной душой. Да нет, скорее наоборот, если принять во внимание заячью натуру Павла. Пронюхал, что запахло порохом в Славгороде, и удрал, как крыса в нору, сославшись на то, что мать лежит при смерти…

Солнце было в зените, когда Артем вышел из хаты: В небе быстро плыли, как большие льдины по воде, белые облака, то застилая, то открывая солнце. И по заснеженной земле пробегали их синеватые тени. Ветрено. Высокие вербы вдоль плотины буйно шумели, даже здесь, во дворе, слышен их печальный шум.

Как раз в это время, на двенадцать часов, как говорил тогда Кузнецов, назначен вынос тела Тесленко.

Сердце у Артема защемило от скорби. И не нужно было никаких усилий, чтобы возник в воображении такой знакомый и милый ему переулок, сейчас запруженный людьми, пришедшими отдать последний долг погибшему на боевом посту Тесленко.

«Одиннадцать штыковых ран!»

Артем не видел мертвого Тесленко. В последний раз виделся с ним за несколько часов до налета полуботьковцев на партийный комитет, в ту ночь, когда Тесленко провожал его на боевую операцию. Поэтому и сейчас в воображении лицо Тесленко было как живое. Только глаза закрыты навеки и навеки сомкнуты уста. Голова его тихо покачивается в такт шагам товарищей, выносящих гроб из подъезда на улицу. Словно упрекает кого-то. Толпа притихла. Слышен только шелест красных знамен на ветру. И вдруг торжественно-скорбный вопль оркестра разорвал тишину, пронзил сердце, сковал неизбывной печалью. Так и стояли все неподвижно, пока не пронесли гроб в голову колонны. Оркестр все рыдал. Но звуки скорби уже сплелись в мелодию траурного марша. Толпа качнулась и двинулась вслед за гробом.

Пошел и Артем. Сам того не замечая, вышел через открытые настежь ворота на улицу. Но дальше не повернул почему-то направо, чтобы идти в село, как собирался, а повернул налево и направился к плотине. Не хотелось сейчас ни говорить, ни видеться ни с кем. Хотелось хоть несколько минут, хоть только в воображении побыть на этом печальном многолюдье, среди своих друзей и товарищей.

Артем ни на миг не терял ощущения реального мира. Знал, что это шумят вербы над его головой. Но это нисколько не мешало ему слышать еще и иной шум — траурного шествия за гробом. Будто тысячи ног шагали по мостовой, будто впереди и сзади, справа и слева от него, рядом с ним шли боевые его товарищи, иногда словно бы ощущал даже неосторожные толчки плечом в его раненое плечо, и это отдавалось в ране. Вот так и прошел он через всю плотину — медленным шагом, останавливаясь, как это бывает обычно в большой колонне, когда по неизвестной причине останавливаются вдруг идущие впереди. И всякий раз тогда правая рука в кармане шинели крепче сжимала теплую рукоятку нагана, нагретую его собственным теплом.

За плотиной Артем сошел на обочину, как это делают обычно, чтобы не мешать пройти идущим позади. В стороне в нескольких шагах — кузница. Дверь была закрыта. Как видно, Лаврен пошел обедать. Но вспомнилось, что и утром, когда проходили здесь с матерью, в кузнице тоже не работали. Артем подошел поближе и сел на обтяжной камень. И внезапно гнетущее чувство одиночества охватило его.

«А будь ты неладна!» — со зла шевельнул он раненой рукой. Разве не из-за этого он сейчас здесь, а не в Славгороде?! «Не ропщи! Скажи спасибо, что не пролетела пуля на пол-аршина выше, тогда бы в самый лоб. Да и почему это тебе так одиноко здесь, в своем родном селе? Что, у тебя здесь друзей нет? С которыми еще с детских лет…» И стал перебирать в памяти всех хлопцев, с которыми вместе ходил в школу, пас летом овец, а с некоторыми позже батрачил в усадьбе.

Долго Артем просидел в задумчивости и, только когда вблизи, на плотине, послышалось фырканье лошадей и негромкий мужской голос, встал. Понял — какой странный вид должен иметь, сидя вот так на камне, возле закрытой кузницы. Но на дорогу не выходил, ожидая, пока проедут сани.

— Тпру! — остановил коней напротив кузницы Гордей Саранчук. И, поправляя шлею, спросил, обращаясь к Артему: — А что это Лаврен надумал? Или начал уже забастовку? Это ж и ты к нему?

— Прежде всего здравствуйте, дядя Гордей! — вместо ответа сказал Артем.

Саранчук только теперь посмотрел внимательно и узнал Артема.

— Против солнца не видно, — сказал в оправдание. — Здорово, здорово, хлопец!

Приветливо улыбаясь, он вышел на обочину к Артему. Пожали друг другу руки. Разговорились.

После первых вопросов: когда, надолго ли да что с рукой — Саранчук начал о своем, как видно, наболевшем:

— Да, Артем, ты виделся с нашим Грицьком в Славгороде. Ты ничего такого за ним не замечал? Как подменили хлопца. — И на Артемовы расспросы рассказал, что с той поры, как вернулся, никуда со двора еще не выходил. — Уж не горе ли какое его сушит? Оно, правда, три года войны без следа не проходят. Но возвращаются же люди… Ты бы, Артюша, зашел, проведал.

Артем пообещал зайти. Сегодня — навряд ли, а завтра — непременно.

— Зайди, Артюша, обязательно. Как-никак товарищи с детства… А у меня тут подкова хлоп да хлоп. Думал, Лаврен в кузнице. — Он подошел к коню и взял его переднюю ногу. — Нет, без клещей не оторвешь. А вдруг потеряется… Оно, может, и предрассудок. Ну, а когда на душе неладно, так и в подкову поверишь. — Он тронул лошадей. Но еще и на ходу оглянулся и крикнул Артему: — Так я надеюсь на тебя!

— Зайду!

И только теперь Артем почувствовал, как промерз, сидя здесь на камне.

Быстро шел по плотине, чтобы хоть немного согреться. И планировал уже. К Тымишу пойдет сейчас. С лета еще, после госпиталя, живет он дома, в селе. Кто же, как не Тымиш, может лучше ввести в курс ветробалчанских событий! И нужно немедля за дело браться. Но вот задача — с чего начинать? Ну, да жизнь сама подскажет.

Миновав свой двор, Артем через какую-нибудь сотню шагов — как раз против хаты Гмыри — встретился с Остапом и Мусием: возвращались из лесу. Остап остановил волов и спросил брата, куда направился. Артем ответил, что в лавку, курева купить, а потом к Тымишу Невкипелому. Невольно бросил взгляд на сани. Нет, на этот раз лесу нагружено в меру. Как видно, тогда, за завтраком, Омелько все же донял. Хорошая примета.

— Ну, а где же хлопец? Уж не в лесу ли одного оставили?

— Какое там в лесу! Прослышал, что приехала новая учительница, побежал — хоть одним глазом глянуть, — ответил Остап.

— Трогай, трогай, Остап, — заторопил Мусий.

— Неужто так проголодались, дядя Мусий? — засмеялся Остап.

— Не проголодался, а вон Омелько с бугра наблюдение ведет.

Остап и Артем тоже глянули в ту сторону.

За прудом, во дворе помещичьей усадьбы, действительно стоял Омелько — как монумент — и смотрел сюда. Но, заметив, что на него смотрят, шагнул в сторону и повернулся к ним спиной, делая вид, что, собственно, ради этого и вышел сюда, за угол загона, «до ветру».

— Ох, и артист же! — засмеялся Мусий и снова заторопил: — Трогай, трогай! А то подумает, что и на этот раз волов умаяли.

Остап нахмурился.

— А этот, гляди, почище Пожитько будет. Ох, и въедливый! Подумаешь, хозяин! Над чужим добром.

— Почему над чужим? — сказал Артем. — Народное. Выходит, и его.

— А коли так, стало быть, я тоже хозяин.

— Но он все-таки больший хозяин над волами, чем мы с тобой, — сказал Мусий.

— Больший? Это почему же? Что ходит за ними?