Чтение онлайн

— Да отвяжись ты! Я тут при чем?

— Да так, к примеру… Все у него есть: земля, скотина, деньги водятся. Ну, а ежели деньги завелись, нету тогда спокойной жизни человеку: жадность дышать не дает. Все ему мало, все ему — кабы еще земельки прикупить. А негде, безземелье страшное. И вот прослышал он, что где-то в Сибири — не скажу, у калмыков или у башкир — можно земли купить, и недорого будто. Взял кошель с деньгами — и туда. Добрался. И верно, продают. «Ну, а цена ж какая?» — спрашивает калмыков. «Тысяча рублей за день».

— Как это «за день»? — удивился один из слушателей.

— Да вот так же и наш богатей не уразумел сразу и спрашивает: «Как это «за день»?» — «А так: клади в шапку деньги и меряй себе. Сколько земли обойдешь за день, до захода солнца, вся твоя будет. Составим купчую».

— Ты скажи! — не утерпел кто-то. — И привалит же человеку такое счастье!

— А ты не спеши.

— Подожди-ка, Мусий, — остановил Харитон. — Ведь ты так и не сказал, когда дело было — зимой или летом?

— А тебе не все равно?

— Чудак-человек. Да разве можно летний день приравнять к зимнему! И одно дело — в сапогах, а другое — босиком.

Мусий глянул на Харитона, покачал головой и плюнул.

— А будь ты неладен, Харитон! Что же ты класс наш бедняцкий позоришь! Я про Архипа, а ты и себя к нему в пристяжные.

Вокруг засмеялись. А Харитон смущенно оправдывался:

— Да я разве что? А ежели б и тебе!

— А ну, не перебивайте! Сказывай дальше, Мусий, свою притчу.

— Ну, так вот, наш богатей и пустился мерить ногами. До завтрака верст пятнадцать отмахал.

— Ого!

— Да. Это — отмерил!

— Подмывало и дальше — нет, переборол соблазн. Поставил вешку и повернул, чтобы поперек еще отмерить. В обеденную пору и тут поставил вешку, поел на ходу и назад подался. Да не рассчитал. А условие такое: до захода солнца не вернется в кибитку, где в шапке деньги, нарушил договор, — значит, и деньги пропали. Уж и солнце садится, а ему к кишлаку еще идти да идти. Бросился тогда бежать. Уж что есть духу бежит…

— Ну и что ж, успел-таки? — не вытерпел кто-то в толпе.

Мусий молча оглядел всех, пожал плечами и, сам удивленный, признался:

— А вот, ей-богу, и не припомню, как оно там у Льва Толстого — успел или не успел.

В толпе засмеялись. А Харитон даже возмутился:

— Тоже мне рассказчик! Самое главное забыл!

Мусий не растерялся:

— И вовсе не это самое главное. Успел иль не успел — какая разница! Потому как, добежав, сразу же свалился — и дух из него вон. Отмерили калмыки три аршина ему, да и схоронили жаднюгу. Так-то, Архип, в жизни бывает.

Гмыря вскипел:

— И чего ты ко мне прицепился, как репей?!

— А вот чего: ты где это собирался укатывать? — став сразу серьезным, сказал Мусий. — Твоей земли в этой стороне нету. Вся твоя земля за Новоселовкой. Значит, на помещичьей?

— А хотя бы и так! На той, что осенью в аренду взял в земельном комитете.

— Знаем. Это вот здесь, за селом сразу. Двадцать десятин.

— Ого! Ничего себе! Отхватил кусочек! — воскликнул Лука и разразился никогда еще не слыханным ветробалчанскими плетнями крепчайшим окопным ругательством. — Таким куском можно и подавиться.

— А это — какая у человека глотка! — заметил Харитон.

— И на твою бы хватило. Мог и ты в земельном комитете в аренду взять тогда, — присматриваясь, стараясь угадать (не разобрал на слух), кто крикнул о глотке, сказал Гмыря. — Чего ж ты не брал?

Харитон от возмущения даже шапку с головы сорвал.

— Видели такое?! А ты что, не знаешь, где осенью я был? Месяца нет, как с фронта вернулся. А осенью в окопах вшей кормил. Кровь проливал! Чтобы ты здесь на моей крови…

— Да разве это я тебя, Харитон, на войну посылал? — примирительно сказал Гмыря. Ярость Харитона его не на шутку испугала. — Вшей, говоришь, в окопах кормил? Кормил бы их и я, но годы мои уж не те. Дома был, правда. Но разве сложа руки дома сидел? В поте лица хлеборобил…

— Чужими руками!

— Да вас, фронтовиков, хлебом тем кормил, — пропуская реплику, продолжал Гмыря. — И сейчас кормлю. Да еще о завтрашнем дне думаю. Потому — не все небось вот так на большевистскую удочку попались: штык в землю, да и бери нас голыми руками. Надевай, кайзер, немецкое ярмо. Есть еще такие, для которых солдатская присяга не пустые слова. Удерживают фронт. Ради них и мы тут сил своих не жалеем. Вот и я — к своей земле еще и в аренду взял в земельном комитете. Половину осенью на зябь вспахал, а половину…

— Знаем, — перебил Мусий. — Видели, как ты уже мерзлую пахать пробовал. Ажно искры из-под плуга летели. Вот и должен был бросить. Что, Савка, вру?

— Об искрах не скажу, — ответил Савка, — а что глыбы агромадные выворачивало, это правда. Двумя парами волов — и то не работа была, а мука. Потому и бросили.

— Вот-вот! А теперь хочешь, Архип, наверстать. Это чтоб потом, когда коснется, было чем козырнуть: труд, дескать, уже свой вложил. Снег укатывал! Что, разгадал твою хитрость?

— Мели Емеля! А подумал бы: зачем мне хитрить? Что я, беззаконие какое творю? К тому же — разве мало, кроме этой, гуляет земли? Видел, сколько непаханой под снег пошло? Вот и ты, Мусий, почему в аренду не брал? Дома ведь был. И цена божеская. Не та, которую когда-то Погорелов сам назначал.

— А что бы я на ней, носом рыл?

— То-то же! — обрадовался Гмыря такому обороту разговора. — Не в самой земле, стало быть, дело. К земле еще что-то нужно. А земля что, земли на всех хватит. По новому закону, который наша власть в Киеве выработала, сорок десятин Погорелову остается. Ежели сам будет работать на ней. А остальная, без малого тысяча десятин?.. Так нет, вам именно эти двадцать как бельмо на глазу. Недаром говорят — засватанная девка для всех хороша.

— А может, и не поэтому, — сказал Мусий. — Может, тебе, Архип, под старость к девкам уж и не соваться бы? Миновалось! Ты бы лучше за свою собственную земельку болел душой. А ты еще заришься и на чужую — на нашу, бедняцкую!

— Не тебе, Мусий, меня учить! — отмахнулся Гмыря. И снова к Савке: — Долго ты еще возиться будешь?

— Все! — выпрямился Савка и взял воткнутый в снег кнут. — Можно ехать.

Лука Дудка выступил вперед:

— Да ты что, и впрямь думаешь на поле ехать? Снег укатывать?