Артиллерия и парусный флот
Шрифт:
С другой стороны, когда император стал более терпимо относиться к западным «варварам» и их технологиям, консервативные круги и государственные деятели принялись активно препятствовать этой перемене. Иногда дело было только в зависти и подозрительности из-за репутации, приобретенной отдельными иностранными «варварами» при дворе императора. [132] Но было и еще кое-что: преобладающие среди обширных групп населения культурные традиции не способствовали инновациям. Конечно, мы без особого труда можем найти примеры ученых – государственных деятелей, которые приветствовали появление нового оружия и рекомендовали развивать собственное производство. Ван Хун еще в 1522 году послал португальские пушки к императорскому двору и потребовал, чтобы их использовали против монголов. Сюй Гуанци настоятельно рекомендовал приобрести пушки в Макао в 1619 году, а потом, еще раз, в 1630 году. Сунь Юаньхуа в 1621 году написал доклад, рекомендующий принятие западных технологий. Чжу Шисы сумел получить западные орудия при посредничестве миссионеров и предположительно использовал их в обороне Гуйлиня в 1648 году. [133] Но только усилий единиц было недостаточно, чтобы компенсировать консервативность общей массы. Превосходство западной научной мысли в вопросах астрономии и ее влияние на китайский календарь и управление делами империи оказалось слишком большим шоком для ученых государственных мужей, чтобы они могли сразу ее принять. Сама идея о том, что элегантные поэмы и строгие эссе, которые они изучали, оказались бесполезными в свете инженерных знаний Запада, была для них непереносима. Как убедительно выразился китайский писатель, скрывающийся под псевдонимом Му Фушэн, «военное поражение было технической причиной необходимости приобретения западных знаний, но оно было также и психологической причиной того, почему этого делать не следует. Китайцы инстинктивно предпочитали лучше признать военное поражение – от него можно рано или поздно оправиться, – чем столкнуться с психологическим кризисом: людям куда легче перенести унижение, чем утрату жизненных ценностей… Мандарины ощущали угрозу китайской цивилизации, независимо от экономических и политических проблем, и пытались противостоять этой угрозе без оглядки на экономическую и политическую опасность». В прошлом китайцам еще никогда не приходилось отказываться от гордости своей культурой: иностранные правители всегда принимали китайскую цивилизацию. Поэтому в истории Китая не было ничего, что могло бы помочь китайцам справиться с современным кризисом. Гордость своей многовековой культурой была настолько сильна, что стала главным препятствием переменам. Традиционные вкусы и собственная система ценностей также отнюдь не способствовали техническому прогрессу. Для большинства ученых государственных мужей эпохи Мин и начала эпохи Цин ничто не могло показаться менее привлекательным, чем шумные орудия и военные инновации. Как отмечал Ле–венсон в своей книге «Конфуцианский Китай», посвященные в тайны глубоко гуманистической культуры, ученые деятели Поднебесной были «непрофессионалами в полном смысле этого слова, не проявляющими ни малейшего интереса к прогрессу, склонности к науке, симпатии к коммерческой деятельности или пристрастия к практичности. Непрофессионалы в правительстве, получившие образование в области искусства, они оказывали лишь любительское влияние на искусство, поскольку были заняты в правительстве». Китайцы имели культуру, основанную на традициях и обычаях, и их невозможно было убедить, как заметил отец Лекомт (1655-1728), «использовать новые инструменты, отбросив старые, без специального приказа императора. Они больше восхищаются самыми бесполезными предметами старины, чем самыми совершенными из современных, тем самым кардинально отличаясь от нас, европейцев, поскольку мы любим только новое». [134]
132
В качестве примера можно упомянуть о преследовании отца Шалля по наущению императорских астрономов. Противодействие западному влиянию возникало также из–за столкновений между евнухами и учеными – государственными деятелями. Когда одна группа проявляла интерес к западным «хитростям», другая моментально занимала противоположную позицию.
133
Интересно отметить, что среди ученых государственных мужей, приветствовавших проникновение в Китай новых технологий с Запада, многие приняли христианство и поддерживали тесные связи с иезуитами. Когда ментальный барьер, препятствующий принятию всего «варварского», был устранен, больше ничего не мешало. Но большинство государственных мужей все же не сумели пробиться через этот барьер. В одной из своих поэм Мэй Вэн Тинь писал: «Как я могу лишить свою жизнь конфуцианской мудрости / и посвятить мою жизнь западным теориям? / Если бы я должен был изучать астрономию, не будучи католиком, / Наша дружба была бы неискренней. / Как в этом мире можно вернуться к своим истокам?»
134
Согласно профессору Чэню, Линь Цзэсюй отмечал: «Консерватизм был особенно силен в провинциях, где даже в середине XIX века большинство губернаторов яростно противились любым инновациям, и в первую очередь внедрению западных технологий».
Не только императорский двор и высшие государственные чины были негативно настроены к переменам. Все китайское общество было проникнуто духом традиций, превозносило индивидуальные добродетели и блестящее исполнение. И наконец, и верхушка общества, и средние и низшие классы были едины в своем презрении к солдатам и военным вопросам. «Военное – это одно из четырех положений, которое считается у них низким», – писал отец Риччи. [135] А Семедо добавил: слабость китайской армии обусловлена следующими факторами: 1) длительными периодами мира; 2) предпочтением, которое в этой стране отдавали учению, и презрением, испытываемым ко всему военному; 3) тем, что они назначают армейских командиров, руководствуясь не наличием у них военного опыта, а их грамотностью.
135
Как заметил Джеронимо Роман – филиппинский агент в Макао, «солдаты этой страны являются презренным сословием… Чем может быть солдат в стране, где его занятие считается бесчестным, достойным только слуг?».
По моему мнению, ничто не может лучше проиллюстрировать существовавшую у китайцев ауру патрицианской отрешенности и дилетантизм, чем следующий восхитительный эпизод. Когда в 1626 году Юань Чжунхуань защищал Нинъюань от маньчжурцев и в конце концов принял решение прибегнуть к «иностранным пушкам», общее руководство артиллерией было поручено повару, который, совершенно случайно, продемонстрировал прекрасную стрельбу. Если повар оказался весьма неплох в роли артиллерийского капитана, ведущего огонь против «варваров», наступавших из степей, для «варваров», явившихся с моря, требовался более опытный человек. Но у государственных деятелей Поднебесной империи таких в запасе не было.
Отставание китайцев от европейских держав в области артиллерии на море ощущалось еще больше, чем на суше. Как уже неоднократно отмечалось в первой главе и будет еще раз отмечено в эпилоге, до середины XVII века европейцы не умели производить легкую полевую артиллерию. Их орудиям не хватало мобильности, и в открытом поле их огонь мог быть подавлен массированной атакой или маневром. На море дела обстояли иначе. Ни китайцы, ни другие народы не были в состоянии справиться с грозными европейскими кораблями. [136]
136
Если вокруг изолированного западного корабля собиралось большое количество джонок, у «детей Востока» появлялась некоторая надежда на успех. Но даже в таком случае их шансы были весьма невелики. В 1565 году 8–10 японских джонок и не менее 50 лодок напали на португальский карак. На борту карака было только 80 матросов, потому что многие сошли на берег и не смогли вернуться вовремя, но благодаря артиллерии португальцы смогли отразить нападение. Японская флотилия удалилась на базу, потеряв более 200 человек. Не единожды европейские корабли оказывались захваченными или уничтоженными, когда местным властям удавалось заслать на борт своего шпиона под видом купца или посланника, но в нашем тексте речь идет не о таких случаях. Главная слабость европейцев заключалась в несообразности их положения: будучи намного сильнее с военной точки зрения, они прибывали в Китай и Японию не завоевывать их, а торговать, не за славой, а за деньгами. И если, с одной стороны, они часто были готовы применить силу, то, с другой стороны, нуждались в установлении мирных контактов для ведения бизнеса.
В последние десятилетия стало очень модным воспевать достоинства китайских джонок, и нет никаких сомнений в том, что, когда речь идет о мореходных и навигационных качествах, эти панегирики вполне заслужены. Китайская джонка может с честью выдержать сравнение с европейскими парусниками в торговых или исследовательских морских путешествиях, [137] и исследования адмирала Чжэнг Хэ в начале XV века являются прекрасным тому доказательством, если этот факт вообще нужно доказывать. Проблема заключается в том, что джонку никогда не задумывали как военный корабль и не переделывали под него. [138] Как и средиземноморская галера, японская военная джонка осталась кораблем, приспособленным исключительно для тарана и абордажа. С очень высокими надстройками и без орудийных портов, военная джонка была приспособлена только для традиционных способов ведения войны и таковой и осталась.
137
В XIII и XIV веках многие путешественники по Дальнему Востоку с энтузиазмом рассказывали об огромных джонках океанского плавания, а после окончания XV века умами жителей Востока завладели европейские парусники. В тексте XVIII века можно прочитать: «Люди, которых мы называем рыжеволосыми варварами, – голландцы… Паруса на их кораблях, как паучьи паутины, их можно повернуть во всех направлениях, в зависимости от ветра, и плыть, куда надо». В 1581 году один из самых могущественных феодальных лордов Японии даймё Китаносё Сибата Кацуиэ сказал посетившим его миссионерам, что «будет в восторге, если «великий корабль» придет к его берегам. Если необходимо, он даст португальцам десять, пятнадцать или даже двадцать тысяч тейлей (серебряных монет) и сделает это исключительно для удовлетворения своего жгучего желания увидеть «великий корабль». Японцы называли западные караки и галеоны kurofune – черные корабли. Большое впечатление, которое эти корабли производили на японцев, отразилось в том факте, что они стали излюбленной темой и одной из самых характерных форм искусства старой Японии – в изготовлении ширм.
138
О корейском и японском военно–морском флоте адмирал Баллард писал, что «если их боевые корабли чем и отличаются от торговых, то только большим количеством весел и лучшей формой для обеспечения более высокой скорости движения и лучшей управляемости. Основным методом атаки был абордаж». Это заявление, однако, требует некоторых уточнений. Под предводительством своего великого адмирала Ли Сунсина корейцы оборудовали свои военные корабли дальнобойной артиллерией и приняли «те методы ведения войны на море, к которым Дрейк и Говард пришли примерно в это же время». Флот Хидэёси в 1592 году потерпел поражение от корейцев, потому что являлся «не более чем инструментом для перевозки солдат». У корейцев не было мушкетов, зато было много пушек на борту их кораблей, а у японцев было полно мушкетов, но лишь несколько пушек. После поражения японцы поняли, что занимаемое ими низшее положение в войне на море напрямую связано с отсутствием артиллерии, и они стали принимать активные меры к оборудованию своих кораблей пушками. Эта полезная тенденция была прервана в 1630 году, когда сёгун Токугава Иэмицу, желая искоренить христианство в Японии и изолировать страну от разрушительного иностранного влияния, запретил плавание японских судов за границу и постройку океанских судов. Эти декреты положили начало периоду бессилия Японии.
Джеронимо Роман писал в 1584 году: «Император Китая держит многочисленный флот на этом берегу (в Макао), хотя не находится в состоянии войны ни с кем. На острове Линтао, расположенном рядом с городом, находится арсенал, директор которого постоянно занят надзором за постройкой и оснащением судов… Адмирал имеет титул чунпина. Это очень высокий титул, хотя и ниже, чем тутан. Он имеет многочисленную стражу, много труб и барабанов, которые воспроизводят очень приятную для слуха китайца музыку, кажущуюся нам невыносимым шумом.
На джонках имеются небольшие железные орудия, но нет бронзовых. Порох у них плохой… Их аркебузы сделаны так плохо, что каменная пуля не пробивает даже обычную кирасу, тем более что китайцы не умеют целиться. Их оружие – бамбуковые пики, некоторые с железными наконечниками, на других наконечники обожжены для твердости, короткие и тяжелые кривые сабли и кирасы из железа и олова. Иногда можно видеть, как сотня судов окружает одного корсара; те, кто находится с наветренной стороны, бросают порошкообразную известь, чтобы ослепить противника, а поскольку их очень много, это дает некоторый эффект. Это – одна из их главных военных уловок». [139]
139
Порошкообразная известь использовалась также индийскими пиратами.
Тон письма явно презрительный. Но изложенные в нем факты подтверждаются другими источниками. [140] Кроме извести, китайцы бросают стрелы и зажигательные ракеты, но основная их тактика – это абордаж и таран. Отец Гаспар де Круз писал, что китайцы используют одну тактику: собраться вместе, добраться до корабля противника и взять его на абордаж. В китайском военном трактате, увидевшем свет в 1624 году, было сказано, что орудия можно использовать на больших судах, но волны делают прицеливание чрезвычайно затруднительным. Шансов попасть в противника немного. Но даже если один из кораблей противника будет разрушен, его потери не будут слишком большими. Поэтому возможная польза от орудий является чисто психологической – напугать врага.
140
Гаспар де Круз писал: «Китайцы, чтобы показать могущество своей империи, обычно говорят, что император Китая может построить свои корабли так, что они образуют мост от Макао до Малакки. Самые большие корабли они называют джонками. Это корабли, пригодные для ведения военных действий, напоминающие большие караки. У них большие надстройки в носу и корме. Поскольку артиллерию они не используют, их методика заключается в том, чтобы собраться в одном месте и взять корабль противника на абордаж. При первом нападении они бросают известь, чтобы ослепить противника. С надстроек, так же как и со всех прочих возвышений, они бросают в противника острые пики, подожженные с одного конца, сделанные из очень твердого дерева. У них также имеется солидный запас камней, и все усилия направлены на то, чтобы разрушить надводный борт и надстройки корабля противника. Когда враг окажется без укрытия, китайские матросы прыгают на корабль противника и переходят к ударам пиками или руками, для чего у них еще имеются копья и широкие мечи». Другие авторы отмечают, что на борту китайских кораблей почти нет пушек, но если и есть, китайцы не умеют ими пользоваться, точнее, целиться.
Китайцы, так же как турки и индийцы, безнадежно отставали от времени в понимании истинного потенциала военно-морской артиллерии и новой тактики, которую она налагала. Когда они, наконец, поняли, что времена изменились безвозвратно, было слишком поздно. Уже в XIX веке Фэн Гуйфэнь писал: «Беспримерный гнев, когда-либо существовавший со времени творения неба и земли, наполняет всех тех, кто умеет мыслить и имеет горячую кровь: их волосы встают дыбом и поднимают шляпы. И все это потому, что величайшая страна на земном шаре, имеющая территорию в десять тысяч ли, до сих пор контролируется небольшой кучкой варваров… Почему их мало, но они сильны? Почему нас много, но мы слабы? У варваров нам следует научиться только одному: строить прочные корабли и эффективные орудия». [141]
141
Начало индустриализации Китая напрямую связно с необходимостью обеспечить страну современным и эффективным оружием для обороны. В трудах пионеров китайской индустриализации «корабли и орудия» – главные аргументы индустриализации.
В других частях Азии проникновение европейских технологий не встретило столь ожесточенного сопротивления. В отличие от китайцев японцы никогда не считали свою страну центром земли. Они всегда внимательно следили за происходящим за границей, выискивая все полезное, что можно перенять. Веками их моделью был Китай. Когда европейцы появились в Азии, японцы не были так сильно, как китайцы, связаны непомерной гордостью за культуру, которую они считали высочайшей. «Японцы, – писал Линшотен в конце XVI века, – обладают острым умом и быстро учатся всему, что видят», а Мендес Пинто заметил: «Они от природы склонны к войне и находят в ней больше наслаждения, чем любая другая известная нам нация». Ведомые своими воинственными лидерами, японцы быстро переняли западные орудия и сумели произвести некоторое количество пушек и очень много аркебуз. [142] Чтобы противостоять японскому нашествию в 1590 году, корейцы тоже с готовностью обратились к новому оружию. Производство артиллерии у них было поставлено лучше, чем у японцев, хотя они отставали от своих соседей в вопросе производства ружей. [143] В Индии самым известным центром производства оружия стал Цейлон, [144] и со временем империя Могулов стала производить большое количество артиллерии, часто, как у турок, имевшей гигантские размеры. [145]
142
По утверждению профессора Брауна, начиная со второй половины XVI века «изготовление орудий было сосредоточено на острове Кюсю, куда заходили португальские корабли, но в течение нескольких лет кузнецы с главного острова ездили на Кюсю, чтобы изучить методы изготовления этого типа оружия. Самые известные кузнецы создавали свои школы… Сакай в провинции Изуми, Йоккаити и Кунитомо в провинции Кай стали особенно известными центрами производства оружия». В общем, речь шла о фитильных замках; пушки производились в очень ограниченном количестве. В начале XVII века Кокс писал, что голландцы используют японских рабочих на своем заводе в Хирадо и могут производить «такое же артиллерийское оружие, как мы у себя в Христиании», причем значительно дешевле.
143
Среди корейских ружей, производимых в конце XVI века, были и легкие мушкеты (самый маленький имел калибр 19 мм и длину 560 мм) и тяжелые (самый большой имел калибр 3,5 дюйма и вес около 1000 фунтов).
144
Линшотен заметил, что «население Цейлона изготавливает великолепные стволы, которые потом можно видеть повсеместно». Другие путешественники также отметили, что в Индии производится великолепный порох.
145
Среди орудий, изготовленных в Индии в XVI и XVII веках, были отдельные экземпляры воистину устрашающих размеров, весившие 35, 40 и даже 50 метрических тонн. Причем этот факт следует отнести не к исконно восточному стремлению к пышности и величию, как утверждают некоторые путешественники, а к влиянию турецких технологий. В XVI и XVII веках в индийском производстве артиллерии отчетливо прослеживается турецкое влияние. Много турок служило у индийцев литейщиками и артиллеристами.
Несмотря на некоторые местные успехи, нигде на Востоке не производилась артиллерия, которая могла бы выдержать сравнение с европейскими образцами. Западные орудия значительно превосходили неевропейские, и это превосходство являлось общепризнанным. [146] Европа постоянно держала грозное первенство в производстве вооружения – и количественное и качественное. Несмотря на то что ноу-хау активно распространялись всевозможными ренегатами, иезуитами и официальными миссиями «технической помощи», неевропейские страны так никогда и не смогли преодолеть разрыв, отделявший их от Европы. Даже наоборот, с годами он только увеличивался. [147]
146
Европейцы производили пушки и в других странах. Одним из главных центров производства в Азии стал Макао, где в первой половине XVII столетия Мануэль Таварес Бокарро держал известное литейное производство (см. приложение 1). Отсюда снабжались орудиями все португальские колонии в Азии, а иногда и местные правители. Другим португальским центром производства пушек был Гоа. Голландцы выпускали пушки в Хирадо (Япония), но с течением времени их основной центр производства переместился в Батавию. Испанцы производили пушки на Филиппинах, но немного и невысокого качества. Производство всех перечисленных цехов не могло сравниться с европейским. Причина – использование неквалифицированной местной рабочей силы. Японцы утверждали, что лучше будут иметь одну пушку, отлитую в Европе, чем десять, отлитых европейцами же в Японии.
147
Когда эскадра сэра Джона Дакуорта в 1807 году вошла в Дарданеллы, турки для защиты пролива все еще использовали гигантские старые пушки, стрелявшие каменными ядрами. В 1841 году во время опиумной войны китайцы продолжали использовать португальские орудия, отлитые в 1627 году. Что же касается артиллерии индийских моголов, в 1747 году британский наблюдатель отметил, что «не имевшие никогда ранее полевой артиллерии, они (индусы) и понятия не имели, что одно орудие может делать пять или даже шесть выстрелов в минуту. Имея дело только со своей громоздкой, неповоротливой артиллерией, они считали нормальным, если орудие делало один выстрел за четверть часа».