Чтение онлайн

Каждый раз он изображает волю, которая хотя и является "изначально" единым понятием, состоит из множества разнообразных форм в соответствии с principium individuationis и бесчисленного количества явлений, борющихся против самих себя в непрерывном и деструктивном противоречии. Эта вечная, не имеющая конца "борьба за существование" может быть обнаружена не только в царстве зверей, но и в царстве растений и неодушевленном мире. Что бы Шопенгауэр ни говорил об этом поведении, он проявляет находчивость в описании происходящих событий, которые он, очевидно, находит в безнадежных областях; в качестве иллюстрации своему основному тезису, который гласит, что "воля существует сама по себе, кроме нее больше ничего не существует, а лишь жаждущая воля" (том I).

246

Как оценить такую фантастическую, вызывающую отвращение картину мира? Фактически, он и не создает никакую "теорию" в прямом смысле этого слова, но Шопенгауэр (отдадим ему должное) и не претендовал на это. В некотором смысле Шопенгауэр не привлек внимания к чему-либо, чего мы до него не знали, он не внес вклад в наше эмпирическое знание, его утверждения о вещах не говорят о каком-либо факте открытия. Тогда что же он сделал? Пытаясь ответить на этот вопрос, нам надо бы последовать совету самого Шопенгауэра, совету, который он дает нам в разных местах своих работ, где он говорит о "расшифровывании" мира. Потому что, что бы он ни подразумевал под ним, мы можем расшифровывать мир, частично проясняя нераспознанные области нашего опыта; отбирая и подчеркивая единства и различия между разными видами и сферами явлений, которые, как правило, не признаются при обычном взгляде на вещи и которые наши концептуальные схемы пытаются затемнить или перечеркнуть по разным "практическим" причинам. Сравнение, которое здесь приходит в голову, связано с художественной деятельностью, тем более что мы можем предположить, что сам Шопенгауэр не мог бы не согласиться с ним. Глядя на картины некоторых экспрессионистов (например, последние работы Ван Гога), представляет мир заполненным некой естественной безграничной энергией; как если бы он был пронизан пульсирующей жизнью и силой, что очень напоминает концепцию Шопенгауэра о воле; изображенный таким образом, он предстает перед нами в такой форме, которая, с одной стороны, приковывает наше внимание, и, с другой стороны, кажется подлинной.

247

То, что хочет выразить Шопенгауэр, изображая мир таким образом, заключается в том, что он использует хорошо известные понятия в новых и значительно расширенных областях, таким образом подвергая сомнению и разрушая категории и определения, в которых мы привыкли воспринимать наш опыт. Но сейчас мы не будем рассматривать вопрос, казалась ли ему эта теория вероятной и действительно ли она привела его к его собственной теории познания и условий, управляющих ощущениями человека. То, что он представил и описал мир именно таким, какой мы находим в его работах, было возможно, главным образом, лишь благодаря его личным свойствам или его патологии. Однако лишь в некоторой, хотя и значительной степени, но отнюдь не только благодаря им.

Нельзя, например, не отметить важности того, что некоторые из его наиболее выразительных и бескомпромиссных утверждений об ограниченности "механического и атомистического взгляда на природу" можно встретить там, где он рассматривает биологические явления. В частности, в своих последних работах он критикует все попытки свести понятие "жизненная сила" лишь к понятию химических и молекулярных сил и отвергает все предположения о том, что модель организации и поведения, присущих живым существам, можно объяснить исключительно в соответствии с моделью "действия и противодействия" (том III). Было бы ошибкой слепо полагаться на процесс активной причинности при объяснении того, что происходит в этой сфере. Как нам уже известно, Шопенгауэр думал, что теологические и функциональные понятия (если с ними осторожно обращаться) могут играть важную роль при объяснении биологических процессов и их результатов.

248

Так, если мы хотим понять, что такое инстинкт и его механизм, скажем, у насекомых или животных, то недостаточно просто наблюдать, как определенные инстинкты содействуют таким "целям", как выживание организма или сохранение вида; аналогичные соображения можно применить, когда возникает вопрос, как объяснить многообразные связи, имеющие место среди внутренних составляющих элементов и органов живых существ. Так, мы вряд ли будем отрицать, что, например, если мы захотим узнать, как функционирует наше тело, и нам объяснят, что кровь поступает в легкие, чтобы обогатиться кислородом, а затем возвращается обратно для того, чтобы питать сердце, то мы поймем принцип работы нашего организма (том III); тем не менее, Шопенгауэр многократно подчеркивает очевидность того, что, принимая такие объяснения, он не считает себя приверженцем никаких предположений (теологических или любых других), которые принимают существование принципа сознательного замысла в загадочных естественных явлениях.

Таким образом, какие бы теоретические проблемы ни возникли в результате заявлений Шопенгауэра, его замечания, касающиеся этих вопросов, имеют определенный исторический интерес (несмотря на то что они не всегда согласуются с заявлениями, сделанными им в более поздних работах, относительно характера научного объяснения в целом). Например, они в некоторой степени наметили беспорядочные противоречия, которые возникли среди "механистов-виталистов", касающиеся методов и категорий биологических исследований, которыми занимались многие ученые-методологи во второй половине XIX века. Эти противоречия, можно сказать, существуют и сегодня, хотя в иной форме, когда речь идет о современных дискуссиях о возможности попыток объяснить биологические явления и сформулировать законы, управляющие ими, сугубо на основе физики и химии.

249

В дополнение к этому, эта сторона его теории тесно связана с одним из главных вопросов, о котором мы уже упоминали в этой главе и который касается того факта, что многие из идей Шопенгауэра возникли из-за его глубоко укоренившегося недоверия к тем моделям, на основе которых предшествующие ему философы создавали свои схемы человеческой природы. Ему, подобно многим другим теоретикам, начиная от Гердера в XVIII веке и до Бергсона и Гюйо в конце XIX, казалось, что эти философы - так или иначе - пытались применить надуманную классификацию и "мертвые" формулы последовательности и преемственности в своих рассуждениях о различных параметрах человеческой личности, о каждом уровне человеческого существования, по мере того как человек живет и приобретает опыт. Поэтому упускалось из виду нечто универсальное, присущее всем и проникающее повсюду, просто - оставалось незамеченным; нечто такое, к чему подсказкой могло быть прямое примитивное ощущение самих себя как самодвижущихся агентов.

Шопенгауэр писал, что мы достигаем "самого точного осознания самих себя непосредственно в акте воли" (том III); и именно осознание того, что мы должны быть динамичными, активными участниками всего, что происходит в мире, со всем тем, что это участие предполагает, мы можем достичь понимания нашего бытия, и в то же время мы не можем не быть вовлечены в единственный, увлекающий вперед и всепоглощающий "поток", или процесс. Наши повседневные категории ощущений и

250

рассуждении, наш здравый рассудок и научные методы объяснения сами являются результатом этого процесса; и именно поэтому они не оставляют нам никаких возможностей понять или проникнуть внутрь или в их суть. Если мы захотим проникнуть в их суть, то, прежде всего, нам необходимо посмотреть на себя - не смущаясь известными понятиями, происходящими из других областей исследования, терпеливо занимаясь поиском объяснения нашей собственной природы, внутренней важности наших жизней.

Глава 5

ПРИРОДА ИСКУССТВА

Пессимистическое описание мира Шопенгауэром, его размышления о бессмысленности и никчемности жизни, его негативная оценка смысла и целей человеческого бытия, а также раскрытие способа, с помощью которого человечество стремится оправдать свои поступки, как в своих глазах, так и в глазах окружающих, - все это лишь преамбула к его теории искусства и роли эстетического сознания в области познания. И то место, которое Шопенгауэр отвел этой теории, в действительности имеет первостепенное значение. Шопенгауэр был далек от того, чтобы считать, что искусство играет лишь декоративную роль в духовной жизни; он считал, что искусство не просто некий продукт роскоши цивилизованного общества, который не имеет интеллектуального значения и недостоин или неинтересен для серьезного философского исследования. Такой взгляд на искусство весьма характерен для философов XVII-XVIII веков, когда достижения в других областях предоставили им новые материалы и модели для метафизических исследований и умозаключений.

252

В результате вопросы искусства в большинстве случаев рассматривались как нечто излишнее и трактовались достаточно поверхностно. В XIX веке отношение к этому вопросу изменилось, и Шопенгауэр не был одинок в попытке восстановить равновесие, уделив искусству приоритетное место в своей системе. Более того, торжественный, почти страстный тон, в котором он обсуждал эту проблему, интерес, который вызывают некоторые его идеи, и значительное влияние и уважение, которое его взгляды получили после смерти, - все это свидетельствует о том, что эстетическая теория Шопенгауэра заслуживает особого рассмотрения.

Взгляд на искусство

Я уже достаточно подробно рассмотрел теорию Шопенгауэра о границах нашего повседневного понимания мира. Так, он считает, что наука, которая могла бы дать объяснение и привести к пониманию внутренней сущности вещей и явлений, оказалась не чем иным, как рабой воли; научная картина мира возникает исключительно из-за острой необходимости удовлетворить потребности и решить насущные проблемы практической жизни и, следовательно, не имеет никакого отношения к тому, что скрыто под поверхностью вещей. И когда мы обращаемся к мыслям и знаниям на уровне здравого смысла, мы находим все то же поверхностное объяснение вещей и явлений, и оно помогает нам достичь лишь тех целей, которые удовлетворяют наши сиюминутные потребности и желания. Может показаться, что мы находимся в вечном плену без возможности побега, а границами нашего плена являются формы закона достаточного основания, которые, как полагает Шопенгауэр, определяют нашу природу как разумных существ. Однако сейчас становится очевидным, что дело обстоит не совсем так, и для того, чтобы понять, как именно, Шопенгауэр и обращается к оценке той роли и того значения, которое играет художественный опыт.