Чтение онлайн

С этой точки зрения положение и умственное состояние эстетического наблюдателя становится подобно раме, которая окружает картину и завершает ее, делает обособленной и самодостаточной, как нечто достойное внимания по своему собственному праву; и можно утверждать, что способность принимать и сохранять такое отношение является непременным условием сотворения произведении искусства, так как их цель - доставлять удовольствие и быть доступными для понимания.

272

Поскольку только таким образом можно увидеть вещи, людей, ситуации и саму жизнь в "новом свете", то есть независимо от образцов и схем и от установленных законов обыденного существования, то Шопенгауэр считал, что в этом и заключается главная задача подлинного искусства. И в этом, по-моему, заключается суть теории Шопенгауэра, которую можно признать без оглядки, не обращая внимания на те мистические и загадочные идеи, которые он использовал для описания художественного восприятия. Может показаться соблазнительным понимать некоторые его эксцентричные высказывания как имеющие всего лишь метафорическое значение, рассматривать их как способ усиления тех аспектов проблемы, которые можно выразить более простым языком, что не повлияет на суть или смысл проблемы. Но было бы большой ошибкой поддаться этому соблазну. В рамках теории искусства, как ее представляет Шопенгауэр, невозможно провести четкую грань между метафорическим и буквальным смыслом; а также не стоит забывать среди всего прочего, что многие художники и писатели, например, такие, как Пауль Клее и Рильке, говорили о своей работе и описывали свой опыт, связанный с работой воображения, тем же языком, что и Шопенгауэр, когда он писал, например, о таких формах сознания, когда исчезает ощущение себя как независимо существующего индивидуума, а также теряется различие между воспринимаемым и тем, кто воспринимает. Но свое наиболее яркое отражение суть шопенгауэровского взгляда на художественный подход к миру находит в работах писателя, на которого мы уже ссылались ранее и который в своем главном произведении выразил взгляд на искусство и его связь с жизнью подобно тому, как это сделал немецкий философ. Так, в последнем романе цикла "В поисках утраченного времени" Пруст пишет:

273

"Эта работа художника - пытаться увидеть за материей, за опытом, за словами нечто другое - работа, совершенно противположная той, что совершается в нас каждое мгновение, когда мы, словно предав себя самих, оказываемся во власти самолюбия, страстей, рассудка и привычек, которые загромождают, а в конечном итоге и прячут совсем наши истинные ощущения под грудой всякого рода терминологий, практических целей, что мы ошибочно называем жизнью. <...> А ту работу, которую проделали наше самолюбие, страсть, дух подражания, наш абстрактный разум, наши привычки, искусство переделает заново, это движение в обратном направлении, это возвращение к глубинам, где все то, что существовало в реальности, осталось неведомо нам, а теперь должно быть открыто заново" [1].

1 Пруст М. Обретенное время / Пер. с франц. А. Смирновой. СПб.: Инапресс, 2000. С. 215-216.

Искусство и реальность

Настало время поговорить о другой стороне эстетической теории Шопенгауэра и рассмотреть вопрос - не об условиях, которые должны существовать субъективно, если художественное знание возможно, а об объективном содержании такого знания. Как мы уже заметили, Шопенгауэр утверждает, что все художественное восприятие основано на Идеях (Ideen). Однако это мало

274

что проясняет. Какой статус у этой новой категории, появившейся столь внезапно? В частности, каким образом она связана с теми двумя понятиями, с помощью которых (как было первоначально предложено) можно исчерпывающе описать природу реальности - понятие Идеи, или представления (Vorstellung), и понятие Воли? Шопенгауэр подчеркивает различие между этими двумя понятиями. Идеи в некотором смысле могут постигаться непосредственно, в то время как Воля - не может, хотя мы и говорим (иногда), что у нас есть ее непосредственное внутреннее знание. С другой стороны, представления нельзя отождествлять с конкретными, чувственно постигаемыми вещами. Конкретный эмпирический объект, "коррелятом" которого является познающий индивидуум, субъект, над которым имеет власть Воля, таким образом, подпадает под действие закона достаточного основания. Идея, поскольку ее коррелятом является не этот, а совершенно другой чистый познающий субъект эстетического сознания, под действие этого закона не подпадает.

Для иллюстрации своей мысли Шопенгауэр предлагает поразмышлять над созерцанием дерева.

"Если я созерцаю дерево эстетически, то есть глазами художника, и, таким образом, узнаю не его, а его Идею, становится не важно, вижу ли я это дерево или его предшественника, который произрастал 1000 лет назад, не важно, кто созерцает его - этот индивидуум здесь или тот, который жил тогда и там. Определенная вещь и познающий субъект упраздняются законом достаточного основания, и не остается ничего, кроме Идеи и чистого субъекта познания... И Идея свободна не только от времени, но и от пространства, так как Идея в действительности не является той пространственной формой, которая возникает пред моим взором, но... ее чистым значением, ее сокровенным бытием, которое раскрывается для меня и обращается ко мне и которое может быть одним и тем же, несмотря на то что пространственные формы могут быть совершенно различными" (том I).

275

То, о чем говорится в этом отрывке, так же как и во многих других, которые можно процитировать, не лишено оттенка двусмысленности, происходящего из-за недостатка ясности в формулировке, данной самим Шопенгауэром закону достаточного основания применительно ко времени и пространству. Так как одно дело - говорить, как можно изначально понять слова Шопенгауэра, что его не интересуют пространственно-временные отношения, в которых состоит нечто по отношению к другим объектам и событиям, когда он рассматривает предмет с эстетической точки зрения. Меня, например, как эстетического созерцателя, не интересует, когда это конкретное дерево, на которое я смотрю, было посажено или где находится это дерево на карте. Я не смотрю на него, как может смотреть исследователь, а также не задаюсь вопросами о его возрасте и происхождении, которые могут возникнуть у садовника, которому необходимо знать, не пришло ли время очищать дерево от сучьев или срубить его, или у историка, который желает знать, не играл ли рассматриваемый им объект роли в каком-либо событии, которое случилось много лет назад: например, когда строили засады или укрывались от кого-либо.

276

Однако из этого не следует, что то, что узнает о дереве эстетический созерцатель, toto genere, отличается от того, что может увидеть садовник, или исследователь, или историк во время проведения своих исследовательских работ, и что, когда они смотрят на дерево, они видят то, что можно описать как нечто занимающее определенное пространственное положение, имеющее размеры, возраст и т. д.; объект, постигаемый эстетическим созерцателем, нельзя описать таким образом. Например, если на данный предмет будут смотреть два (или более) человека, имеющие разные интересы, способности и ощущающие по-разному, то они будут видеть его тоже по-разному. Если мы продолжим наши наблюдения, то увидим, что то, что они видят, будет являться им с совершенно различных сторон, и даже их способы познания или "ощущения" будут качественно различны. И все же можно возразить, что это не означает, что они смотрят на различные предметы, и тем более на предметы, принадлежащие различным уровням существования. Тем не менее, когда Шопенгауэр говорит об "Идеях" как о том, чему, "строго говоря, понятие пространства так же чуждо, как и понятие времени" (том III), кажется, что он настоятельно подчеркивает существование абсолютного различия между соответствующими объектами эстетического и неэстетического познания.

Шопенгауэр поясняет, что он создал свою теорию искусства на основе учения о познании Идей у Платона, хотя он не рассматривает саму эстетическую теорию Платона. Платон, по его мнению, правильно заметил, что мир обычного чувственного опыта не более чем "относительное бытие"; таким образом, взгляд Платона на повседневное эмпирическое знание почти полностью совпадает с его собственным пониманием такого знания, так как понимание мира предполагает понимание множества конкретных вещей, организованных в пространстве, времени и причинности. Но это еще не все. Шопенгауэр подчеркивает, что, в соответствии с теорией Платона, знание, о котором идет речь, не является знанием

277

о мире, каким он является в "действительности", о его внутренней сущности. В противоположность ему Платон говорит об "истинном знании", которое имеет свою область - область вечных Идей, а эти Идеи являются постоянными и неизменными прототипами, по отношению к которым все вещи нашего обычного опыта являются "лишь мелькающими тенями".

И именно эта мысль Платона, хотя способ ее выражения не вполне адекватен, была перефразирована так, что стала созвучна с теорией Шопенгауэра. Идеи Платона не показывают внутреннюю метафизическую сущность мира, для этого, по Шопенгауэру, есть Воля. Их, правда, можно понять как "непосредственную объектность воли", чего нельзя сказать об обычных чувственно воспринимаемых объектах, так как они являются лишь "косвенной объективацией вещи в себе" (том I): то есть каждая Идея является отчетливой стадией или "классом" в объективации самой Воли, причем эти классы являются "оригинальными неизменными формами и свойствами всех естественных тел, как органических, так и неорганических, а также главными силами, которые действуют в соответствии с естественным законом" (том I). Если согласиться с вышесказанным, то можно утверждать, что различные Идеи имеют "бесчисленные индивидуальные и конкретные" проявления, а также что они связаны с ними подобно тому, как связан "оригинал со своей копией": таким образом, они занимают любопытную посредническую позицию между двумя полюсами, которые Шопенгауэр изначально определил как действительность и наше знание о ней, что значительно усложнило его рассуждения.

278

В обычном чувственном восприятии мы познаем только конкретные вещи, так как здесь "первоначальная и единая по сути Идея разбивается на множество индивидуальных, составляющих наш повседневный мир. В искусстве, с другой стороны, мы осознаем существование и природу самих Идей. В то же самое время он не желает согласиться, что художественное знание полностью независимо от нормального чувственного восприятия конкретных вещей, но было бы, мягко говоря, странно, если бы он согласился. Он полагает (по крайней мере, насколько это относится к изобразительному искусству), что художник достигает понимания и осознания Идеи в индивидуальных явлениях повседневного опыта и через их посредство; таким образом, он утверждает, что зачастую как в изобразительном искусстве, так и в литературе берут некоего индивидуального человека или конкретную вещь и изображают их как отдельную сущность, "со скрупулезной точностью вырисовывая все их особенности, вплоть до мельчайщих" ("Parerga", II, с. 453), продолжая доказывать, что целью такого изображения является раскрытие скрытой Идеи. И тогда действительно возможно предположить, что как только живописец берет в качестве темы, скажем, вазу с фруктами, то те яблоки, груши и так далее, которые он видит на столе, превращаются в своего рода посредников, через которых он познает их истинную сущность или форму и, изображая их на картине, пытается передать их внутреннюю природу, как он ее чувствует.

Даже если это и так, несмотря на такое объяснение, тем не менее, взгляд Шопенгауэра может показаться читателю довольно эксцентричным. Например, парадоксально утверждение, что, когда мы говорим о картине, на которой изображены ваза ирисов, или группа танцующих фигур, или лицо человека, мы подразумеваем, что это не просто изображение тех вещей, которые мы видим и осязаем в обычной жизни, но это представление еще

279

чего-то большего, а именно чего-то таинственного и ускользающего от нашего обычного восприятия. И все же остается неясным, как Идеи могут быть связаны с повседневными вещами, и, в частности, каким образом они должны быть изображены в произведениях искусства. Когда мы говорим о том, что одну вещь можно выразить через другую, то мы, по крайней мере, подразумеваем, что в принципе вполне возможно сравнить представление с тем предметом, который изображен; например, можно сравнить модель здания с самим зданием. Но не вполне ясно, какой смысл вкладывал Шопенгауэр, определяя понятие Идеи. Может ли он нам действительно сказать, что именно подразумевает под Идеями, если не обращаться к картинам, скульптурам и тому подобному, которые якобы являются их отображением? И если нет никакого другого способа их отображения, то и не возникает вопрос сравнения Идей с правдивостью их художественного изображения. Уже только по этой одной причине можно возразить, что даже если мы допустим (скорее - это необходимо), что такие понятия, как восприятие, и видение, и истина, имеют особое значение, когда они относятся к эстетической критике или оценке произведений искусства, то те термины, которые использует Шопенгауэр, чтобы объяснить их, на первый взгляд, не смогут нам помочь. Возможно ли далее объяснить его термины?