Чтение онлайн

Из старых друзей Перикла, Анаксагор был заменен блестящим Протагором, к которому благоволила Аспазия и взгляды которого на жизнь более совпадали со взглядами милезианки. Редко появлялся в доме Перикла и творец Антигоны; может быть, со свойственным ему тонким тактом, он не желал возбуждать ревности друга, или же старался подавить то чувство, которое возбуждала в нем эта очаровательная женщина.

Но чем реже Софокл появлялся в доме Перикла, тем чаше видели в нем Эврипида, — его соперника, вместе с которым приходил и Сократ. Фидий также часто бывал в доме Перикла, и Аспазия торжествовала, видя, что он не избегает ее общества. С ним она обращалась с особой любезностью, и постоянно возвращалась в разговорах к его лемносской богине. По ее мнению, Фидий находился в раздумьи, и она надеялась повлиять на то решение, которое он примет. Она постоянно напоминала, что он как художник, забывает о естественной прелести женщины.

Фидий действительно носил в себе законченный образ прекрасного. Поэтому его художнический взгляд был устремлен внутрь себя и чем старше он становился, тем более доверял он этому внутреннему взгляду. Он был слишком горд, чтобы просто передавать в камне или бронзе непосредственную действительность — а этого и хотела от него Аспазия.

Как-то после разговора с Фидием, когда тот уже ушел, Перикл улыбаясь сказал:

— Ты слишком сердишься на Фидия за то, что он не хочет вступить в школу очаровательной действительности.

— Конечно, — отвечала Аспазия, — в его душе скрывается идеал только серьезной, так сказать бессознательной красоты, но было время, когда он не презирал заимствовать красоту у действительности.

— На какую же женщину указала бы ты ему, чтобы занять у нее ту красоту, о которой говоришь?

— Я указала бы ему на женщину, которая принадлежит только самой себе.

— Но если бы он захотел обратиться к женщине, которая не принадлежит самой себе?..

— Тогда, конечно, — сказала Аспазия, — он должен был бы обратиться к тому, кому она принадлежит, к ее господину — если она невольница, к ее супругу — если она жена афинского гражданина…

— Афинский гражданин никогда не дозволит другому мужчине видеть непокрытой свою жену. Стыдливость женщин не должна быть пустым словом и, если девушка стыдлива от природы, то женщина, принадлежащая мужчине, должна быть вдвойне стыдлива из любви к нему, так как ее позор поразил бы не одну ее.

Разговор Перикла и Аспазии был прерван посещением двух мужчин, одновременное появление которых весьма удивило хозяев. Это были Протагор и Сократ.

— Как случилось, — улыбаясь спросила Аспазия, после первых приветствий, — что двое ученых мужей, которые, казалось, будут враждовать, сегодня так дружески явились в этот дом в одно время?

— Протагор и я, — отвечал Сократ, — столкнулись у дверей твоего дома, и решили войти вместе.

Перикл и Аспазия улыбнулись и сказали, что видят счастливое предзнаменование в этой встрече, тем более, что они как раз были заняты философским спором, разрешению которого, может быть, они помогут.

Узнав суть спора Протагор спросил присутствующих:

— Что сделалось бы со скульптурой, если бы прекраснейшие женщины отказывались показаться взглядам скульпторов. Красота имеет обязанности не только относительно самой себя, она должна приносить в жертву искусству то, чем так щедро одарила ее природа. Красота, в известном смысле, всегда принадлежит обществу и последнее никогда не откажется от своих прав на нее. Кроме того, красота, по своей природе, есть нечто мимолетное, что может быть передано потомкам не иначе, как в словах поэта, подобно тому, как, например, описал Гомер жену Менелая, или же в изображениях из мрамора или бронзы.

— По твоему мнению, — сказал Перикл, — на прекрасную женщину следует смотреть, как на общее достояние, которым никто не может владеть безраздельно?

— Только на ее красоту, но не на нее, — возразил Протагор, — бывают обстоятельства, вполне оправдывающие мое мнение.

— Какие же это обстоятельства? — спросил Перикл.

— Это такой вопрос, на который довольно трудно ответить, — сказал Протагор. — Мы не находим ничего постыдного в том, если женщина показывается, совершенно обнаженною, врачу… Художник, видя перед собою раздетую женщину, исполнен художественным восторгом, оставляющим мало места для порывов чувственности. Что же касается, всеми уважаемого Фидия, то разве он мужчина? Нет, эта бесполая артистическая душа, имеющая тело и руку только для того, чтобы держать резец, существо, для которого все в мире есть только форма, а не материя.

— А что думаешь ты, Сократ, — спросил Перикл, — дозволено ли женщине, для удовлетворения великих целей искусства, пренебрегать стыдливостью?

— Мне кажется, что это зависит от того, — отвечал Сократ, — стоит ли красота в мире рядом с добром.

— Клянусь всеми олимпийскими богами, — смеясь перебила его Аспазия, — ты очень обяжешь меня, дорогой Сократ, если отложишь разрешение этого вопроса и простишь мне, что я не понимаю, почему добро должно иметь преимущество перед красотой? Если закон состоит в том, что все на свете должно быть хорошо, то несомненен и другой закон гласящий, что все стремится к красоте и находит в ней цель своего развития. Эти оба закона должны быть врожденны человеку и на этом, я полагаю, мы должны сегодня остановиться.

— Конечно! — воскликнул Протагор. Так же как каждый человек называет истиной только то, что кажется истиной ему самому, точно также хорошо и прекрасно для каждого только то, что кажется ему таковым. На свете так же мало непреложного добра, как и непреложной истины.

Добродушное лицо Сократа приняло насмешливое выражение, он сказал:

— Я теперь понимаю, что существуют люди, которые весьма мало ценят искусство мыслить, высоко ставят ораторское искусство, так как, если мысли, выражаемые ими, по их собственному сознанию, имеют мало цены, то, по крайней мере, должны быть облечены в блестящую форму, которая действует на слушателя.

— Существуют и такие, — сказал в свою очередь Протагор, — которые презирают ораторское искусство, потому что думают, будто за их притворной простотой скрывается глубокомыслие, за их непонятным бормотаньем — мудрость оракула, за их ограниченными вопросами — глубокая работа мысли. Эти мыслители, — продолжал Протагор, — делают добродетель отвратительною, тем что на словах всегда указывают на нее…

— Но еще более удивительны те, — возразил Сократ, — которые совсем оставляют в стороне добродетель и никогда не выходят из круга прекрасного порока.

— До тех пор, пока порок прекрасен, — возразил Протагор, — он лучше того кто отрекается от удовольствий, кто сеет на поле красоты и удовольствия сорную траву сомнения, потому что сам не призван ни к красоте, ни к удовольствиям.

— Да, я такой, — спокойно отвечал Сократ. — Ты же Протагор, кажешься мне принадлежащим к числу людей, которые желают сделать свободную мысль тем же, что и они сами — рабом чувства.

— Я очень сожалею, — обратился Перикл к спорящим, — что вы уклонились от первоначального вопроса и только разгорячили друг друга бесплодными словами.

— Я знаю, что здесь я могу быть только побежденным, — сказал Сократ.

После этих слов он спокойно удалился, без малейших следов волнения на лице. За ним вскоре ушел и Протагор.

— Оба мудреца, — сказал Перикл Аспазии, — кажутся мне вполне достойными соперниками друг друга. Они борются, как искусные бойцы и, трудно сказать, кому из двух будет принадлежать честь победы.

Аспазия только улыбнулась и, когда Перикл оставил ее одну, улыбка все еще была у нее на губах.

Она хорошо знала, что заставляло обоих молодых людей высказываться так резко, отчего, даже со стороны мягкого и спокойного Сократа в споре примешивалось так много страсти.