Чтение онлайн

Анактор и Эвагор согласились. Несколько человек ушли, чтобы принести самого большого барана, какой только найдется.

Увидев все это, Аспазия уже не могла выдержать столь яркое проявление животного начала в человеке и, поднявшись, сказала:

— Идем Перикл, я не в состоянии далее присутствовать на этих олимпийских играх.

Мужчины встали и, улыбаясь, отправились с Аспазией в обратный путь.

— Чувство, которое испытывает Аспазия при виде этих атлетов, — сказал Поликлейт, — кажется мне вполне естественным. Действительно, к чему нужны эти силачи? Разве в войне они более способны, чем другие? Разве они побеждают целые толпы врагов, как герои Гомера? Нет, опыт говорит обратное. Годятся ли они для того, чтобы улучшать человеческую породу? Тоже нет, и против этого также говорит опыт. Они ни к чему не годятся, кроме борьбы в Стадионе, при громких криках зрителей.

— Действительно, — согласился Перикл, — польза от искусства атлетов видна не в них самих, но они хороши тем, что напоминают эллинам, насколько развитие тела необходимо наряду с развитием души. Ведь к умственным занятиям человека постоянно влечет внутреннее стремление и необходимость, развитие же тела он часто склонен предоставлять природе, если его не будут заставлять заботиться о нем.

За разговором гуляющие снова дошли до священной рощи и стояли как раз перед статуями нескольких знаменитых бойцов, вышедших из-под резца Поликлейта.

Взглянув на эти статуи, Аспазия сказала:

— Когда я гляжу на эти произведения Поликлейта, то мне кажется, что скульптор в этом спорном вопросе стоит на моей стороне. Создавая свои произведения, он не хотел представить излишество физической силы и чрезмерное развитие членов, а старался показать полнейшую соразмерность и гармонию. Поликлейт также как Фидий, изображает нам божественное и возвышенное, но старается олицетворить в своем произведении человеческую красоту.

Эта похвала не доставила Поликлейту особого удовольствия, как ожидала Аспазия.

— Художник, — сказал он, — зависит от желаний и потребностей тех, для кого служит его искусство. То, что будто только один Фидий может изображать в Элладе богов думают видимо, и спартанцы, призвавшие его в Олимпию, зато аргиняне поручили мне, их соплеменнику, сделать из золота и слоновой кости изображение Геры в большом храме в Аргосе.

В словах Поликлейта звучала обида и Аспазии уже не удалось улучшить его настроение и вскоре он откланялся под каким-то предлогом.

— О, Аспазия, — улыбаясь сказал Алкаменес, — ты заставишь Поликлейта сделать все, чтобы аргосская Гера была достойна олимпийского Зевса.

— Да, стремясь победить Фидия, он может создать прекрасное произведение, — сказала Аспазия, — но Поликлейт, я полагаю, быстро спустится с Олимпа снова на землю и будет следовать своему собственному призванию. Я должна вам сознаться, что часто, во сне, вижу божественные образы, которых до сих пор никто не воплотил. В прошлую ночь явился мне Аполлон — самый дорогой для меня из всех богов — бог света и звуков. Он явился мне в образе чудного, стройного, очаровательного юноши. Смертные, пораженные его появлением, бежали прочь. Кто создаст мне бога, каким я его видела? Ты? Ты самый пылкий из скульпторов, в твоей юношеской душе создается много прекрасных, очаровательных образов и жизнь открывает тебе много своих тайн. Ее могущественное дыхание видно во всех твоих образах.

При этих словах, глаза Алкаменеса засверкали воодушевлением.

— Твоему любимому богу, — сказал он, — аркадцы давно собираются построить большой храм и чтобы украсить его статуями обратились ко мне, если они решатся на постройку храма то весь мир увидит, как ты воодушевила меня, Аспазия.

— Будь только самим собою, — отвечала Аспазия, — не слушай слов холодного и сурового Фидия и ты создашь нечто такое, что заставит замолчать от изумления даже твоих противников.

С этой минуты последние искры гнева на Аспазию погасли в сердце Алкаменеса, он снова стал искать ее общества и она не отказывала ему в своем участии.

На следующий день, Периклу пришлось оставить ее в обществе Алкаменеса, Поликлейта и других бывших тоже здесь в Олимпии. Через некоторое время все разошлись. С Аспазией остался один Алкаменес. Речь его становилась все горячее, тон все развязнее, взгляды все красноречивее. Гордость Аспазии была оскорблена. Возбужденный Алкаменес схватил ее за руку, посмотрел на нее с видом знатока, начал восхищаться ее прелестью и сказал, что она для него неистощимый источник художественного изучения.

Аспазия вырвала у него руку и напомнила ему о том, что Теодота не менее поучительна и неистощима в отношении красоты.

— Ты сердишься на меня за то, что я хвалил Теодоту! — вскричал Алкаменес.

— Я знала, — холодно возразила Аспазия, — что ты меня ненавидишь, но для меня искусство Алкаменеса и сам Алкаменес — две разные вещи. Я не отвечала ни на любовь, ни на ненависть Алкаменеса. И не ревность к Теодоте кроется за моими словами. Помнишь, задолго до того, как я заметила твою ненависть я уже говорила тебе, что есть большая разница между склонностью ума и склонностью сердца.

— Нет, ты сердишься на меня из-за Теодоты и, может быть, ты мстишь тем, что снова зажгла во мне прежний огонь. Прости меня и не презирай в эту минуту огня, зажженного тобою в груди Алкаменеса.

С этими словами он страстно обнял жену Перикла, но гордая красавица бросила на безумца взгляд, мгновенно приведший его в себя.

В эту минуту вошел Перикл. Алкаменес поспешил смущенно проститься и бросился вон, пристыженный и раздраженный на Аспазию.

Перикл был бледен.

— Кажется Алкаменес обошелся с тобою, как обходятся с женщиной, которую…

— Не договаривай! — крикнула Аспазия.

— Я знаю, — сказал Перикл, — какую границу ставишь ты между твоей красотой и между твоей личностью, я знаю и учение, по которому женское покрывало должно уменьшиться до величины фигового листа, но ты видишь, что Алкаменес имеет другой взгляд, чем ты, на неприкосновенность этого листа. Ты говоришь, он ошибается — это правда, но он действует по своим, а не по твоим правилам и с этой минуты он будет вдвойне настроен против тебя и увеличит собою число твоих открытых врагов.

— Похоже он находит себе неожиданного союзника, — раздраженно ответила Аспазия.

Перикл молча вышел из комнаты.

— Проклятый Пелопонес! — крикнула она.

Но скоро Аспазия успокоилась. «Это легкое облачко, — думала она, — которое безвредно пронесется по ясному небу любви. Огонь тем ярче разгорается, чем сильнее его раздувают».

В Олимпии Перикл и Аспазия были гостями Фидия. В своей обширной мастерской он имел помещение, которое мог предложить им, но сам был невидим. Постоянно и безустанно занимаясь в храме своей работой, он избегал всякой встречи, но через Алкаменеса дал обещание, что Перикл и Аспазия, первые из всех эллинов, увидят величайшее произведение, вышедшее из-под его резца.

Они с волнением ожидали этой минуты, наконец, она наступила.

За жарким летним днем последовал душный вечер, предвещавший грозу. Вокруг горных вершин собирались черные облака. Когда совершенно стемнело, к Периклу пришел от Фидия его раб и сказал, что господин приглашает Перикла и Аспазию в храм Зевса.

Вместе с Аспазией и Периклом отправилась, взятая ими из Аркадии, девушка.

Следуя за рабом, они пришли в священную рощу, в которой царствовал полный мрак; вокруг было пустынно и тихо, слышался только легкий шелест деревьев.