Чтение онлайн

Итак, главные факторы: конвой и потери Оси, особенно в авиации. Конвой должен пройти. Вражеских самолетов нужно уничтожить как можно больше.

Адмирал говорит, что постановка задачи на прорыв ведет к разгрому. Остается ровно один вариант: поход всеми силами с целью нанесения поражения воздушной группировке, блокирующей Мальту.

Иными словами, генеральное сражение за воздух — как Салоники и Матапан были генеральным сражением за господство на море.

Очередь решения.

Клио встает.

Слова — негромкие, но больше аршинных газетных заголовков, такие бы на борта кораблей приделывать. Казенные, как тактические номера.

— Товарищи, я намерена завтра проинформировать наших союзников о том, что мы согласны на совместную операцию против воздушных сил противника, осуществляющих блокаду Мальты и нарушающих наше судоходство в Средиземном море. Я буду настаивать на следующем условии: при общем британском руководстве авианосное соединение должно находиться под нашим командованием. Если считать по самолетам для боя с берегом, наш вклад едва не больше половины.

В конце концов, операции флота против берега лучше всего выходят у русских. Исторический факт, традиция с ушаковских времен. В прошлом году советский флот доказал, что норов у него прежний. Лихой и кровавый штурм финской столицы и элегантное занятие Додеканезских островов встали в один ряд с лучшими операциями императорского флота.

Адмирал улыбается.

— Если согласятся…

Улыбка широка, мечтательна. Сейчас, на несколько мгновений, он снова поэт и пират. Он даже заговорил по-гречески, хотя от акцента — хоть уши зажимай.

— Сицилия, остров Архимеда… Не засиделись ли там римляне?

18 марта 1940.

Норфолк.

Джереми О’Тул разглядывает друга сквозь стакан, в нем виски на палец. Сегодня вечером можно, погода нелетная и прогноз дрянной. Что видит? Газетчика, плута, вольного стрелка — почти безработного. Поношенная шляпа сбита на затылок, пиджак расстегнут. В глазах — надежда. Приятелю нужна тема, любая, которую можно продать лучше, чем за бутерброд. У Джереми такая тема может случиться.

— Условие: половина гонорара моей жене, другая тебе, — говорит пилот, и снова щурится поверх жидкого янтаря. Он не любитель выпивки, у него другой искус, единственный, какого не было в библейские времена.

Скорость.

Если к ней прилагаются пули — неплохо, как перчинка. Лишь бы не слишком много, Джереми не огнеед. Зато его друг хлебает неразбавленный виски, как воду.

— Опять авантюра. Опять голову на кон… Зачем? — ворчит журналист. — У тебя деньги есть. Съезди в Вегас, развейся.

Пилот только презрительно хмыкает.

Фишки на суконных полях, карты в руках… Пробовал. Не затягивает. То ли дело, когда навстречу несется земля, стрелка альтиметра отматывает круги, спидометра — дрожит, но медленно ползет вперед, и стонет набор, и трещит обшивка. Над головой проносятся пушечные очереди — японский истребитель пытается догнать, но куда ему? У него в таком пике оторвет перкалевые крылья. Вот оно, превосходство металла над деревом. Главное — вовремя взять ручку на себя, чтобы, когда будешь выходить, по пути задравшегося носа оказалось брюхо вражеского самолета. Тогда — выжать гашетки, четыре «браунинга» вспарывают это брюхо очередями, и японец разлетается, точно большой шрапнельный снаряд.

Или — туман, смутные очертания гор, мотор кашляет от высоты и сырости, и в любое мгновение перед носом может возникнуть зеленая стена гималайских предгорий.

Это — жизнь. А фишки… Даже с куревом и выпивкой — скучно. Опять же, возвращение разное. Когда Джереми уходит на чужие войны, жена кричит: «Хоть бы тебя убили! Больше не приходи!» Но плачет на плече, и несет в банк его заработок, когда пилот-инженер с виноватым видом является домой. И они счастливы — месяц, два, разок Джереми спокойная жизнь не приедалась целых полгода. Потом он снова уходит веселиться — на испытательные полеты, дальние линии, далекие от Америки войны. Снова и снова возвращается победителем. А в казино — какая победа?

Когда-то Джереми надеялся, что друг поймет. Вытащил в небо — пассажиром. Увы, тот лишь позеленел, да и заднюю кабину пришлось чистить. Что поделать, если у хорошего человека из подошв ботинок в землю уходят корни?

— У меня к тебе дело и тема, — сказал Джереми. — Мое воспитание оставь жене, она вечно путает меня с сыновьями… Так вот — сейчас у меня действительно хорошие шансы не вернуться. Я взял неплохие деньги за работу инструктора, но драка будет рядом, и самолет для меня наверняка найдется.

— Китай?

— Европа. Где — неважно, если меня собьют, то над морем, в птичке моей разработки. Я написал рассказ… три рассказа. Сюжет один, обстоятельства чуть разнятся: сбит в воздушном бою, сбит корабельными зенитками, не вернулся на авианосец, потому как некуда было… Ты понял?

Кивок.

Что тут не понять? Летчик-писатель предчувствовал смерть и точно описал ее в рассказе. Романтика, даже мистика… Обыватель съест и попросит добавки. Летчик ухмыльнулся.

— Я не собираюсь гибнуть, но поговорил с одним человеком, он и подучил, как обыграть смерть на ее поле. Умный человек предусматривает все. Так что — гонорар за рассказ и все статьи, что ты напишешь по теме, делим пополам. Половину тебе, половину моей семейке.

Еще кивок. Неожиданный вопрос.

— Это ты в Китае набрался? Звучит похоже на узкоглазых. Лао-Цзы, У-цзы?

Джереми пожал плечами, поставил стакан на стол.

— Не в Китае, уже здесь, хотя про мистера Лена Гао-тена там говорили много. Так вот, что ты сейчас от меня услышал, только первая часть. Часть вторая: те рассказы, которые не подойдут, ты не выбрасываешь, зато правишь своей рукой и выбрасываешь попозже, так, чтобы сама история уже потускнела, но не забылась.

— Лет через пять?

— Сам посмотришь. Линию понимаешь сам: мол, никакой мистики, заработок на собственной смерти, страховка для семьи… Это тоже пойдет: романтический герой становится парнем с твоей улицы, такое всегда находит спрос. Потом выжидаешь еще, и сдаешься, признаешь, что те рассказы довел до ума сам, а у меня были лишь черновики. Вот и выходит, что герой крутил в голове варианты, чего-то такого ждал, но выбрал именно то, что и случилось…

Джереми улыбается.

— Моей жене и тебе — деньги, мне — посмертная слава.