Чтение онлайн

Друг-журналист взвешивает на ладони толстую пачку бумаги. Все варианты, беловые и то, что якобы черновики… По увесистости — роман!

— Если выживешь, все пропадет?

Улыбка Джереми становится шире.

— С чего бы? Поменяю имена, добавлю любовную историю, и будет именно роман про героических авианосных летчиков. Я не Хемингуэй, но продать будет можно.

Он отставил стакан, из которого так и не отпил. Прогноз может и ошибаться. Вдруг завтра будет чистое небо? Небо, в котором ему звенеть мотором истребителя!

19 марта 1941

Гавань Норфолка, греческий авианосец — бывший французский «Беарн».

Сегодня учения, массовый взлет. По советским меркам, тридцать самолетов — немного, в финскую поднимали и в десять раз больше, но для авианосца это удар даже не кулаком — сцепленными в замок руками.

Разрешения получены, американская береговая охрана оцепила район учений. Нос корабля смотрит в море, в сторону восхода. Небо еще черное, темноту от палубы бывшего «Беарна» отгоняет серебряный свет прожекторов. В отличие от доброй желтизны обычных лампочек или тревожной синевы аварийного освещения — безразличный и точный. Под ним на досках палубы четко различима каждая ниточка, на боках самолетов видны швы соединений, их желтые крылья кажутся белыми, алюминиевые корпуса масляно блестят.

В предрассветную ночь уйдет тридцать машин, но на корме собралось только двенадцать. По палубе ползут длинные тени — это медленно, как своды ленинградских мостов, закрываются броневые створки над лифтами. Все самолеты, которые следовало поднять на палубу, наверху. Урчат, каждый в две глотки, греют моторы. Есть десятиминутная готовность!

Капитан второго ранга Колокольцев подкручивает ус. На нем летный комбинезон, грудь схвачена лямками парашюта — мешок с последним шансом горбит спину. В руках командира авиагруппы особая подушечка, счастливая. Последний взгляд с верхотуры «острова»: все ли в порядке?

Если смотреть на груммановских монстров сверху, из «острова», не такие они и страшные. Выводок щенят, у каждого в пасти кость не по росту… От головного машет рукой комэск, Георгий Валльян. Вспрыгивает на крыло, выпускает в кабину здоровенный пушистый комок. Его истребитель всегда двухместный. Георгий уверяет: пока кот на месте, они над волнами не заблудятся, какую карусель не пришлось бы открутить.

Видно, была история. Сам Колокольцев тоже неспроста с подушечкой в руках ходит. Довелось капитану второго ранга полетать на машине французского типа: парашют на спине, сиденье внизу. После этого тот, что укладывается под задницу, два раза подряд не раскрылся — основной не выходит, запасной — жгутом… Для проверки прыгал с тем, что крепится на спине — порядок!

Хорошо, к тому времени дорос до командира полка, и механики переделали сидение его самолета на французский образец. С Эф-два-А оказалось еще проще, у американцев в числе летчиков-испытателей есть пилоты, что попали под ту же примету парашютной ревности. Французскую спинку, с чашей для парашюта, на один из «брюстеров» поставили по первому намеку, а для нижней части выдали подушку — заменитель парашюта.

Так Колокольцев и гремит подошвами по лестнице: подушка в руках. Груммановцы их в самолете не оставляют — значит, не надо?

Стоит спуститься на уровень палубы, как благоприятное впечатление от двухмоторных самолетов развеивается. Отсюда видно, что нижней челюсти, которая надежно придерживала бы плоскость, у самолетов нет. Неприятно.

Колокольцев доволен, что полетит на другой машине. Старый знакомец Эф-два-А выучил новые штуки, но чтобы в них поучаствовать, надо спуститься в ангар. Палубных катапульт американцы не поставили, самим не хватает, зато вместе с авиагруппой с авианосцев «Лексингтон» и «Саратога» сняли оборудование, которым сами янки не пользуются. Для их авианосцев бортовая ангарная катапульта — лишний вес. У них быстрые лифты, на бывшем «Беарне» — медлительные. У них палубы — простая конструкционная сталь, у французов — двадцать пять миллиметров броневой, поверх — семьдесят миллиметров африканского железного дерева. Под каблуками — звонко, за подошвы и шины колес палуба сама держит, выносит злую атлантическую волну. Хорошая палуба, но на то, чтобы ее открыть или закрыть, нужно целых пять минут. Добавить к этому медленный самолетоподъемник — выйдет, что только поднимать на палубу ударную эскадрилью приходится больше получаса.

Выход прост: двухмоторные самолеты в ангар не спускаются, живут на палубе, как на полевом аэродроме. Перед вылетом лифты поднимают только топливо и боеприпас.

Меньшие самолеты стартуют прямо из ангара, с бортовых катапульт. То, что для американских авианосцев — излишество, для бывшего француза — необходимость, условие боеспособности. Сейчас, послушные гидравлическому приводу, из бортов авианосца выдвигаются толстые короткие выстрелы — направляющие катапульт. Сверху может показаться, что авианосец решил полетать сам, расправляет крылья… Насмешку над крыльями. Культяпки! Такие бывают у драконов на плохих иллюстрациях к детским книжкам.

Гремит под ботинками трап.

Ангар устроен под взлетной палубой, но над ним, кольцом, в два яруса, прилепились каюты и кубрики. Лучшее место на корабле: свет из иллюминаторов, отличная вентиляция, жара от машин не доходит. Здесь же командирский салон, кают-компания, лазарет, комната, в которой дежурные летчики ждут приказа на вылет. И, точно на корме парусного фрегата века так семнадцатого — двери на балкон. Пространство полтора метра шириной, с одной стороны надстройка, с другой — леера. На чертеже написано: переходный мостик. Длинно, да и корабль — француз! Потому даже в официальных бумагах все чаще мелькает другое слово.

Бульвар.

«Верхний» или «нижний» — смотря при которой из галерейных палуб состоит.

Вместо скамеек на бульваре встречаются железные сиденья, вместо зеленых ветвей вверх глядят стальные. На верхнем — потоньше, цветут нитями трассеров: спаренные тяжелые «браунинги», зато их двадцать. На нижнем — только шесть, зато они гордо зовутся зенитной батареей дальнего боя. Эти умеют забрасывать небо дымными розетками шрапнели…

Верхняя ангарная палуба. Внизу еще одна галерея и только под ней — нижняя ангарная, но Колокольцеву — сюда. Обе катапульты здесь, и на той, что по правому борту, стоит его самолет.

Привычный, ежедневный вопрос механику:

— Как машина?

Командиру авиагруппы докладывают о состоянии всех самолетов, но этот — его личный.

Если сам Колокольцев — при сетчатом шлеме, белом шелковом шарфе и холеных усиках на длинном лице лишь кажется асом империалистической войны, механик его самолета действительно повоевал в старом флоте. Сперва охранял ангар с «Ньюпорами» и «Вуазенами», потом был допущен с ветошью и маслёнкой к самым первым истребителям Григоровича. Сейчас — уверенно командует штатом мотористов и оружейников, но ощущение причастности к чуду полета его так и не оставило. Сам изображать жаворонка в небесах не сподобился, зато других запускает третий десяток лет.

Службу на корабле именует «муравьиной», и тихонько клянет, точно бывший кулак — коллективизацию. На берегу у механика свое хозяйство, чужой не лезь! На авианосце, не то что колхоз — коммуна. Эскадрилья — один многомоторный, многофюзеляжный самолет. До ввероенного тебе кусочка матчасти без чужой помощи не добраться, не выкатить на палубу, не поставить на катапульту.

Катапульты! Они — единственное, что радует старого механика в корабельном хозяйстве. Для человека, смыслом жизни которого стал уходящий в небо истребитель, штука, что выбрасывает машину в небо — чудо, до которого посчастливилось дожить, не хуже внуков.