Чтение онлайн

Е. А. Преображенский эволюционировал в том же направлении, что и Радек. Уже осенью 1928 года он считал, что «генеральная линия оппозиции должна идти на сближение с партией». Преображенский критиковал всякую фракционную работу, если «фракция защищает неверную политическую и идеологическую линию <…>. В обстановке диктатуры и при быстром ходе событий нельзя долго мариноваться для неизвестной исторической надобности, – писал он товарищам. – Среди оппозиции усиливается психология людей, загнанных в тупик: априорно-отрицательное отношение ко всему, что бы ни произошло, сектантская самовлюбленность и „чистоплюйство“, замена диалектики в тактических вопросах абсолютами из нашего прошлого полемического арсенала» 170 . 18 февраля 1929 года Преображенский писал близкому ему по взглядам Радеку: «Нам надо не просто повернуть, а рвануться на правильный путь». Правильным был путь взаимодействия с группой Сталина для совместной борьбы с правым уклоном 171 .

В апреле 1929 года Преображенский разослал по колониям ссыльных письмо-манифест «Ко всем товарищам по оппозиции», во многом дублирующий позицию Радека. «Центральным вопросом внутренней политики советского государства является в настоящее время вопрос о взаимоотношениях пролетариата с разными группами крестьянства, вопрос о хлебе и вопрос о смягчении товарного голода, вопрос о темпе индустриализации. То, что предлагала всегда здесь оппозиция, и то, что пытается провести сейчас партийное большинство, есть лишь различные варианты одного и того же стратегического и экономического плана. Продолжение братоубийственной борьбы между сторонниками одной и той же линии в этих вопросах было бы прямым преступлением перед революцией» 172 . По мнению Преображенского, главной была победа социально-экономических идей оппозиции – идей ускорения темпа индустриализации, капитального накопления и «борьбы с аграрным капитализмом». «Обе эти идеи восприняты официальным большинством партии», следовательно, необходимо примириться с «большинством партии».

Оппозиционеры, писал Преображенский, боролись в прошлом против ошибок большинства, но теперь развитие событий «вырвало почву из-под самостоятельного организационного существования оппозиции». «Мавр в основном сделал свое дело», – подчеркивал он 173 .

В центре обсуждения была дилемма: отмежевание от Троцкого и возвращение в партию или продолжение обособленного существования троцкистов. Преображенский старался усилить свою позицию через ходатайство о ликвидации Тобольского изолятора и разрешении политической переписки. В Москве Г. К. Орджоникидзе передал Преображенскому, что «Сталин насчет ликвидации изолятора ответил отрицательно: Преображенский-де не может поручиться за тех, которые там сидят, а насчет снятия запрещения переписываться обещал переговорить с ГПУ. В разговоре сказал, между прочим: «Пр[еображенский] хороший большевик, но раз он решил идти в партию, чего он мудрит и тянет целый год» 175 .

Обратно в партию захотелось и И. Т. Смилге. Виктору Сержу он «коротко и ясно» излагал образ мыслей «капитулянтов»: «Оппозиция отклоняется в сторону бесплодной язвительности. Наш долг – работать вместе с партией и в партии. Подумайте, ведь ставка в этой борьбе – агония страны со сташестидесятимиллионным населением. Вы уже видите, насколько социалистическая революция ушла вперед по сравнению со своей предшественницей – буржуазной революцией: спор между Дантоном, Эбером, Робеспьером, Баррасом завершился падением ножа гильотины». Только что вернувшийся из Минусинска Смилга спрашивал: «Что значат наши пустяковые ссылки? Не будем же мы все теперь разгуливать со своими отрубленными головами в руках? <…> Если мы сейчас одержим эту победу – коллективизацию – над тысячелетним крестьянством, не истощив пролетариат, это будет превосходно» 176 .

Небезынтересна в этом контексте работа над собой Якова Григорьевича Блюмкина, старавшегося изо всех сил в конце 1929 года отучить себя от любви к Троцкому. Знаменитый своим покушением на германского посла Мирбаха в июле 1918 года, левый эсер Блюмкин «раскаялся» в своем прошлом и был принят в РКП и в Чека. Поработав в Киеве и на Южном фронте на последних стадиях Гражданской войны, он вернулся в Москву и стал личным секретарем Льва Троцкого, выполнявшим особые поручения наркома по военным делам. После скачкообразной, приключенческой карьеры в органах, в 1928 году Блюмкин был назначен резидентом ОГПУ в Константинополе. Там он встретил недавно высланного создателя Красной армии. Во время беседы Блюмкин признался, что по-прежнему является приверженцем оппозиции, и Троцкий попросил его помочь наладить связь со своими сторонниками в СССР.

По прибытии в Москву (14 августа 1929 года) у Блюмкина, однако, появились сомнения в правоте троцкистской линии. Он говорил 20 октября 1929 года зам. начальника СО ОГПУ Агранову:

Очутившись в гуще событий, Блюмкин убедился, что «в этот период внутри самой оппозиции происходит сложнейший процесс, что в то время, когда одна ее часть проделывает ту эволюцию, какую я себе представлял, другая часть (Троцкий) вытаскивает сообща похороненную перманентку, правеет и т. п. <…> С момента, когда я пришел к вышеприведенным политическим выводам окончательно, я стал переживать болезненные колебания по вопросу о форме ликвидации мной какого бы то ни было отношения к троцкизму. Множество психологических предрассудков мешало мне найти сразу прямой путь этой ликвидации. На мне оправдалось знаменитое выражение Плеханова о том, что мы очень часто – социалисты по идеологии и мелкие буржуа по психологии». <…> Мешал «разрыв между окончательным политическим выводом и психологическим ощущением. <…> К этому прибавилась боязнь, что в то время, когда я глубоко, окончательно решил без следа вымести из себя всю троцкистскую галиматью – мне могут не поверить, ко мне могут отнестись формально. Я боялся того, что мои старшие товарищи будут идти по аналогии с прошлым моей политической и физической юности 177 .

Пора было Блюмкину переосмыслить свою биографию, посмотреть на свои идейные блуждания ретроспективно. «К пролетариату и к компартии я, как и многие, шел из мелкобуржуазной и объективно контрреволюционной партии левых эсеров, в которой был членом в весьма юношеском возрасте (мне еще не было 18 лет)». До 1927 года Блюмкин в никаких оппозиционных группировках ни прямо, ни косвенно не состоял. «Прошло одиннадцать лет и на новой основе, в неизмеримо меньшей степени и форме, в качестве представителя уже другого мелкобуржуазного, объективно контрреволюционного уклона пролетарской революции, троцкистского уклона, я опять фракционную дисциплину собирался поставить выше общепартийной и общесоветской дисциплины. Для меня стало ясно, что в какой-то мере не случайно эти уклоны совпали и скрестились на мне, и я решил твердо, без малейших остатков, опираясь на итоги этих двух лет, вымести из себя догнивавшие охвостья эмоциональности и т. п. мусора, мешавших мне полностью и целиком слиться с партией». К партии и ОГПУ Блюмкин обращался с просьбой оказать ему в этом «последнем колебании доверие. Единственная гарантия, – продолжал он, – которую я могу дать при этом, состоит в том, что я постараюсь это доверие оправдать на деле, в еще большей степени, чем я это делал, идя от левых эсеров к большевизму. Процесс формирования революционного большевистского сознания и характера и приобретения закала есть процесс сложный. Последнее препятствие и последний барьер, который я преодолел в этом процессе, был мой полутроцкизм», – вопрос о личности Троцкого был очень остр, с ним связывалась не одна «психологическая рана».

Блюмкин вел разговор не только с самим собой, но и с руководителями ОГПУ и вождями оппозиции. Первые ему помогали: «Я должен сказать, что тт. Менжинский, Трилиссер и Ягода обнаружили очень большую терпимость и готовность помочь мне кончить с этими шатаниями». В особенности это было проявлено руководителем иностранного отдела ОГПУ М. А. Трилиссером, по словам Блюмкина, «хорошо лично меня изучавшим». Заметки Блюмкина в отношении покаявшихся оппозиционеров гораздо более настороженные: он не мог избавиться от ощущения, что Радек да и Смилга зазывали его в лагерь притворных сторонников ЦК. Примкнуть к их покаяниям значило не честно влиться обратно в ВКП(б), а записаться в лагерь людей, которые изменили свою тактику, но не свою суть. «Тов. Радек вернулся в Москву не так давно, как раз к вышеуказанному моменту моих метаний. Я пришел к нему, чтобы узнать у него об окончательной позиции Ивана Никитича Смирнова и других, и чтобы в порядке старых фракционных отношений сказать ему, что я окончательно решил отойти от каких бы то ни было половинчатых примиренческих отношений к оппозиции. Будучи чрезвычайно угнетен и измотан моими переживаниями, я не сумел удержаться при беседе с Радеком в рамках чисто информационного сообщения, и раскрыл ему, что называется, всю свою наболевшую душу». Радек советовал Блюмкину «не откладывать своего признания до своего возвращения из-за границы и из моей чисто личной дружеской откровенности (он дал мне слово, что наша беседа будет носить глубоко личный характер) стал делать фракционное дело. Он направил меня к тов. Смилге, знавшему меня по ПУРу и фронту 19 года. После беседы с т. Смилгой и вторичной беседы с Радеком я почувствовал, что меня втягивают в какую-то новую фракционную игру. Это меня окончательно дезорганизовало, и я нервно заболел». Ища простоты и облегчения, Блюмкин понял, что покаяние по лекалам Радека и Смилги сделает его душевное состояние еще более мучительным 178 .

22 июня 1929 года двое последних (к ним также присоединился Преображенский) послали заявление в ЦКК: