Автобиография троцкизма. В поисках искупления. Том 2
Шрифт:
Далее подписанты заявляли, что порывают «идейно и организационно с Л. Д. Троцким и его единомышленниками („Всесоюзный Центр большевиков-ленинцев“)», расходясь с ними в следующих основных вопросах:
Мы считаем идейной основой коммунизма ленинизм. С теорией перманентной революции Л. Д. Троцкого ничего общего не имеем. Развитие русской и китайской революции с полной очевидностью доказало ее непригодность и неправильность. Отстаивание этой теории является ничем иным, как ревизией ленинизма. Практическое ее применение привело бы пролетариат к изоляции от его классовых союзников и к его поражению.
Мы решительно отметаем ту оценку классовой природы соввласти и партийного руководства, которая дается Троцким и его единомышленниками.
Троцкий и его единомышленники считают совправительство блоком реакционных рабочих и сельской мелкой буржуазии, мы же считаем, несмотря на все бюрократические извращения советского аппарата и элементы перерождения, советскую власть диктатурой пролетариата.
В полном соответствии со своими неправильными взглядами на ленинизм и природу соввласти, Троцкий развивает свою тактическую и организационную политику.
Лозунг тайного голосования ведет не к закреплению позиций пролетарской диктатуры, а открывает двери термидорианским силам.
Требование легализации фракций внутри партии и отвлеченной свободы критики, выдвигаемой Троцким, не является большевистским. Большевики должны требовать внутрипартийной демократии, как гарантии участия пролетариата в решении всех основных вопросов революции, но не могут добиваться свободы влияния мелкобуржуазных тенденций на пролетариат.
В то время, как наши разногласия с партией уменьшались и поворот к партии, и возвращение в нее становилось абсолютной необходимостью, Л. Д. Троцкий и его единомышленники, благодаря своей неправильной оценке соотношения классовых сил и отходу от ряда основных положений ленинизма, оказывались все дальше и дальше от партии.
Только этим можно объяснить выступление Л. Д. Троцкого со статьями в буржуазной печати, которое мы резко осуждаем, и создание Всесоюзного центра большевиков-ленинцев, что является еще одним шагом к образованию новой партии.
Радек и Преображенский убедились, что партия наметила генеральную линию своей политики, которая движет дело пролетарской революции в СССР вперед.
Когда перед большинством партии хлебная стачка кулачества, т. е. открытое нападение классового врага, ребром поставила вопрос о том, на каком пути искать выхода из хозяйственных затруднений и продовольственного кризиса и обострения товарного голода, большинство партии взяло курс на решительную борьбу с аграрным капитализмом, на усиление темпа индустриализации, на увеличение капитальных вложений в промышленность, в особенности в тяжелую индустрию, на путь дальнейшего вытеснения частного капитала, также на путь резкой борьбы с правыми элементами в партии. Эта борьба с капиталистическими элементами в стране и с правыми элементами в партии показала на деле, что классовая обороноспособность партии оказалась не подорванной под действием предыдущего периода относительно мирного существования и развития бок о бок с государственным хозяйством пролетариата – аграрного капитализма, несмотря на перерождение отдельных звеньев партии.
Чем-то это заявление напоминает покаяния кутузовской когорты, рассмотренные в прошлой главе. Мы и здесь находим отсылку к личному обращению: вчера я был оппозиционер, сегодня солидаризируюсь с ЦК. Но есть и существенные различия. В приведенном программном документе Радек и Смилга меньше говорили о себе, больше о политической ситуации. Соответственно, текст тяготел не столько к эго-документу, сколько к жанру политического заявления: авторы ставили себя в пример и обращались к партийным массам. Сквозь хаотичность и демократичность оппозиционной сети можно распознать отношение к иерархии – как в отрицательном смысле (призыв низвергнуть Троцкого с пьедестала), так и в положительном (призыв следовать примеру вождей). Оставшиеся с сомнениями оппозиционеры «должны понять, что остающиеся еще разногласия не оправдывают обособленного организационного существования, и тем более борьбы с партией. Только вместе с партией, на основе ленинской политики, мы можем успешно бороться за торжество мировой революции и коммунизма» 179 .
179
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 746. Л. 12–15.
Многие в партийной верхушке отнеслись к заявлению скептически: им не хватило признания ошибок в период последней дискуссии. Но вот Е. М. Ярославский был мягче: «Радек и Преображенский были сегодня у меня и заявили, что они не могут подписать эти новые поправки, – писал он 29 июня 1929 года Г. К. Орджоникидзе. – Таким образом, дело с ними затягивается. Я думаю, что зря. Нет надобности требовать от них, чтобы признали правильной политику партии и ЦК в период 1925–1927 гг. Ведь ошибки у нас были немалые» 180 . 4 июля 1929 года Политбюро решило отложить принятие решения по заявлению бывших оппозиционеров. Вернувшись к вопросу через полгода, 10 января 1930 года, партколлегия ЦКК ВКП(б) постановила, что ввиду того, что Е. А. Преображенский «признал полную свою солидарность с линией и всеми решениями партии, в том числе и с решениями партии об оппозиции, признал свою ошибку и вред, причиненный партии его фракционной работой, осудил взгляды и деятельность троцкистской оппозиции, восстановить его в рядах ВКП(б)», указав перерыв его пребывания в партии с 13 октября 1927 по 10 января 1930 года. К. Б. Радек также был восстановлен в рядах большевистской партии 181 .
180
Советское руководство. Переписка. 1928–1941 гг. С. 81.
181
Кузьминых Я. С. Указ. соч. С. 275–276.
В. М. Молотов несколько усложнил процедуру: «Необходимо о каждом отдельное постановление (нужно форму соблюдать, когда дело касается решений партийного съезда, да и по существу отдельное постановление лучше)» 182 . Постановление партколлегии ЦКК от 20 июля 1929 года «О заявлениях бывших членов ВКП(б), отошедших от оппозиции» оговаривало следующее: «а) Считать необходимым, чтобы все товарищи, приславшие телеграфное извещение ЦКК об отходе от оппозиции, подтверждали это индивидуальными письменными заявлениями на имя ЦКК; б) Сообщать каждому товарищу, сделавшему такое заявление, чтобы он письменно информировал ЦКК, в чем именно заключалась его фракционная деятельность (какую функцию и когда он выполнял во фракционной организации), чтобы ЦКК могла принять во внимание эти сведения при решении вопроса о возвращении в партию». В ноябре 1929 года ЦКК потребовала в дополнение к этому, чтобы «в данных по фракционной деятельности» бывший оппозиционер поименно указывал всех связанных с ним участников оппозиции 183 .
182
РГАСПИ. Ф. 613. Оп. 1. Д. 91. Л. 4.
183
Там же. Д. 89. Л. 48.
Преображенский, Смилга и Радек считались непреклонными идеологами оппозиции, и их капитуляция являлась серьезной победой Политбюро. Имя Радека сразу стало символом унизительной капитуляции, вероломного удара в спину Троцкого. Ярко обрисовывал политические затруднения Сталина член Петроградского комитета большевистской партии и агитатор среди кронштадтских матросов, а после революции выпускник Института красной профессуры и ректор Ленинградского лесного института Федор Николаевич Дингельштедт. «Сумеет ему в этом помочь ренегат Радек?» – спрашивал он иронически из своего места ссылки в селе Лебяжьем Рубцовского района Сибирского края. Виктор Серж вспоминал: «Федор Дингельштедт в свои двадцать лет <…> был большевистским агитатором, в 1917 они подняли Балтийский флот. Он руководил Лесным институтом и <…> у нас он представлял крайне левое крыло, близкое к группе Сапронова, который считал перерождение режима завершившимся. Лицо Дингельштедта, поразительно и вдохновенно некрасивое, выражало непоколебимое упорство. „Этого, – думал я, – никогда не сломить“. Я не ошибся» 184 . Другой упорствующий оппозиционер писал 27 октября 1929 года из барнаульской ссылки: «Особенно гнусный характер – иного слова не подберешь – приняла работа Радека. Он живет кляузой, сплетней и ожесточенно оплевывает свой вчерашний день». Преображенский и Радек вступили на путь капитуляции следующим образом, продолжал Х. Г. Раковский: «Первый – с известной последовательностью, второй – по обыкновению виляя и делая прыжки от самой левой позиции на самую правую и обратно». Каждый капитулянт обязан был «лягнуть Троцкого своим копытцем», подкованным «радековскими гвоздями» 185 . Характеризуя политическое и моральное разложение капитулянтов, Раковский добавил: «Наиболее быстрым темпом гниет Радек. Не только рядовые, но и руководящие капитулянты других групп стараются дать понять, что не только политически, но лично они с ним не имеют ничего общего. Более откровенные говорят прямо: „Радек взял на себя грязную, предательскую роль“» 186 .
184
Серж В. Указ. соч. С. 252.
185
Бюллетень оппозиции. Ноябрь – декабрь 1929. № 7.
186
Бюллетень оппозиции. Март 1931.№ 19.
Троцкий поставил следующий диагноз недавнему стороннику:
Мы в свое время характеризовали основное качество Радека, как чрезвычайную импульсивность. Это была очень мягкая, очень осторожная, очень снисходительная характеристика, которая, так сказать, открывала еще Радеку некоторый моральный кредит. Мы не считали нужным торопиться, ибо, даже хорошо зная Радека, не решались предсказывать, на каком этапе импульсивность Радека перейдет в политическое вероломство. Сейчас можно сказать, что этот процесс завершен полностью.
Затем Троцкий перешел к политическому контексту:
Картина положения, которую нарисовал Радек в своей беседе, <…> это картина перепуганного обывателя. Если бы, однако, действительное положение было таким, каким его рисует Радек в оправдание своей капитуляции, то сама капитуляция была бы бессмысленной вдвойне. Достаточно хоть на минуту представить себе нарисованную Радеком обстановку и самого Радека в центре. Правые одолевают. Хлеба нет. Все классы недовольны. Радек рвется спасать революцию. Но, увы, спаситель препровождается к месту подвигов под конвоем агентов ГПУ, и в тот момент, когда он в высшем экстазе обличает блок Троцкого с Чемберленом, агенты ГПУ «оттесняют» его в вагон. <…> Гвоздем беседы Радека является, несомненно, его признание, что наша платформа блестяще оправдала себя. Поэтому? Поэтому от нее можно отречься.
Троцкий третировал Радека в мае 1929 года: «Он запутался в трех соснах, ползает, падает, барахтается, пробует встать и опять падает <…> Революция – великая пожирательница людей». Троцкий замечал, что теперь Радек «попадет в <…> категорию полуповешенных, полупрощенных. Эти люди боятся сказать вслух свое слово, боятся иметь свое мнение и живут тем, что озираются на свою тень 187 .
Молодой экономист Николай Васильевич Комогоров вспоминал в середине 1930-х автора книг «Зодчий социалистического общества» и «Пролетарский полководец»: «Этот самый Радек в 1927 г. носился по Москве с собрания на собрание, орал, что ВКП(б) предает международный пролетариат, что он, дескать, истинный ленинец, чистый марксист, и кто против него – тот предатель». Пользуясь своим красноречием, Радек вербовал сторонников, звал их на бой за дело революции. «Что только ни говорил этот учитель-вождь. Навербовал, организовал, побыл в ссылке и предал, подло, грязно предал своих сторонников, за которыми он когда-то охотился <…> Это подлая гнусная провокация. Малиновский предавал, но не учил, он предавал выученных Марксом Лениным. А этот грязный политический карлик, новый Зубатов, выучил и предал, позорно сбежал, оставив им же навербованных на истерзание. Карлик Малиновского, Зубатова оставил позади. Удрав с поля битвы, Радек стал вылизывать свои „заблуждения“. <…> Я Радека знаю хорошо. Конечно, меня он не знает, где ему знать всю свою навербованную армию, когда он ее так подло покинул! Время придет, если не я, то другие ему напомнят о его позорном поступке. Морально это пригвоздит к позорному столбу истории» 188 .
187
Бюллетень оппозиции. 1929. № 6. С. 25.
188
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 215. Л. 147–148.
Теперь уже Радеку приписывался анекдот о Троцком с обновленным смыслом: «Он Лев, хотя и не лев, а скорее прав, хотя и не прав» 189 .
Радек видел в себе героя и жертву. Через пару лет он вернется к этому времени в письме Сталину:
В 1929 г. после моего возвращения в Москву и перед моим отъездом в Воронеж через мою квартиру проходили десятки неразоружившихся оппозиционеров, в первую очередь, из нелегальных заводских кружков. В отыскании их помогали мне товарищи, выступавшие как бывшие оппозиционеры, о которых я был убежден, что они секретные сотрудники ОГПУ, перед которым такие многолюдные собрания не могли оставаться скрытыми. Часть посетивших меня шла позже в Контрольную Комиссию подавать заявления, и, если проверить списки отходивших тогда от оппозиции в Москве, то можно установить, кто это был. Когда волна возвращавшихся из ссылки нахлынула на Москву, мне приходилось ходить в ОГПУ и ЦКК по устройству их. В конце 29 г. ЦК предложил мне выехать на несколько месяцев в Воронеж для того, чтобы возвращавшиеся перестали ко мне обращаться с просьбами о ходатайствах, и чтобы я, таким образом, не стал, вопреки своему желанию, каким-то средостением между ними и партией. <…> Когда я вернулся в Москву в апреле 30 г., для меня стало очевидным, что в интересах рассосания возвратившихся в партию оппозиционеров надо свести до минимума сношения с ними. Поэтому я и сам перестал бывать у Смилги и Преображенского, с которыми был в прошлом связан многолетней дружбой, и указывал другим, что, чтобы залечить внутреннее отчуждение, происшедшее за годы отрыва от партии и партийной общественности, надо перестать вариться в старом соку б[ывших] оппозиционеров. Не ходил ни к кому другому и не приглашал никого к себе.
189
Мельниченко М. Указ. соч. С. 195.
Тем не менее Смилга и Преображенский все-таки навестили Радека, «вели разговоры на общепартийные и политические темы, причем у Преображенского я обнаруживал полное со мной единодушие в оценке правильности генеральной линии и ее перспектив. Смилга никогда в разговорах со мною не оспаривал генеральной линии, но боялся срывов и затруднений в области колхозов» 190 .
По совету Радека и Смилги И. Я. Врачев, к фантазиям которого мы обращались в предыдущей главе, присоединился к капитулянтскому «Заявлению трех», опубликованному в «Правде». Друзьям он писал, что этому заявлению предшествовали долгие «торги» в ЦКК по поводу отдельных формулировок 191 . В письме жене от 2 июня 1929 года Врачев жаловался на «тяжелые моральные испытания. Разве легко жить лишь животной жизнью и в такой удушающей атмосфере. Разве легко быть на положении узника в нашей стране, при нашей власти <…>, тем более теперь, когда наши разногласия с партией уменьшаются с невидимой быстротой» 192 . После капитуляции Врачев писал Сосновскому 9 августа 1929 года: «Доказывать вам, что мой поступок является результатом убеждения и безусловной политически-революционной целесообразности его, а не результатом репрессивных воздействий, т. е. не результатом утраты революционного мужества, я надеюсь, не приходится. <…> Когда я вышел на свободу, я чувствовал себя самым ужаснейшим образом, и у меня был вид побитой собаки. Без всякого преувеличения могу сказать, что я выстрадал свой, пока еще короткий, но мучительно тяжелый путь от оппозиции к партии» 193 . Роковая раздвоенность Врачева воплотилась в личную трагедию: партединство необходимо, а потому должно было быть, но он знал, что партия ошибается, – трудно, почти невозможно было жить с такими двумя мыслями одновременно.
190
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 171. Д. 234. Л. 34–35.
191
Сообщение И. Я. Врачева Роговину // Роговин В. Н. Власть и оппозиции. М.: Товарищество «Журнал „Театр“», 1993. С. 128.
192
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 71. Д. 80. Л. 19.
193
Там же. Л. 37.