Чтение онлайн

До Москвы было достаточно далеко – примерно два с половиной часа на поезде. Ездили в Москву нечасто. В городе были две платформы железной дороги – в купеческой Коломне (станция Старо-Коломна, переименованная в станцию Голутвин) и в Боброве (станция Ново-Коломна, или просто Коломна, как и сейчас). Обе станции находились на рязанской ветке, поезда отправлялись из Москвы в Коломну с Рязанского (будущего Казанского) вокзала. Электричка до Коломны не доходила, останавливалась в Раменском, а далее «паровозный» отрезок пути был уже не таким массовым. По реке (Коломна стоит при впадении Москвы-реки в Оку) было довольно сильное движение барж, пароходов и т. п. Трамвая в городе не было, от двух станций в разные части города жители ездили на извозчиках или на велосипедах. Бесплатный «рабочий поезд» возил тех, кто жил неподалеку от железной дороги, на смену и обратно.

Продовольствия в городе постоянно не хватало, продукты покупали на рынке (центрального рынка не было, но действовало множество маленьких полустихийных торговых точек) или получали из заводского снабжения. В купеческой части города было много чайных – это были центры общения, хотя Кутузов и Голяков встречались с другими оппозиционерами на квартирах. Вокруг Коломны – лес, поэтому на рынке было довольно дичи, вообще в Коломне и окрестностях было много охотников. А где охотники – там и оружие: в городе его было немало, а в 1905 году забастовки на местных заводах сопровождались перестрелками с полицией, поэтому работники ОГПУ не могли быть уверены, что оружие не попадет в руки контрреволюционеров.

В городе стояла воинская часть, подразделения ГПУ, своя большая тюрьма, в которой на 1930 год сидело большое количество московских священников, но оппозиционеров помещали в домзак – пенитенциарное учреждение на другом краю города, вместе с обычными бытовыми правонарушителями. Сводки ОГПУ за 1930 год отмечали, что в Коломенском округе в текущем году была раскрыта «поповская контрреволюционная организация, охватившая семь населенных пунктов»; «церковническая группировка», организовавшая массовые выступления в селе Белоомут; «группировка бывших собственников (заводчиков и помещиков), систематически противодействовавшая всем мероприятиям советской власти» и «кулацкая группировка, руководившаяся эсером и двумя бывшими помещиками», намечавшая «организацию террористических актов». Приходилось прибегать к арестам: например, по массовой операции на 18 февраля 1930 года «по Коломенскому округу было изъято 257 человек» 484 . В округе находилось немало «бывших»: Коломна находилась уже за 101-м километром, поэтому им можно было здесь прописаться. Рабочий класс был организован слабо – по крайней мере, власти беспрерывно жаловались на это. Тем не менее в городе действовала активная комсомольская организация, массово – как и повсюду – сносились церкви, что трактовалось как хрестоматийное «наступление нового на старое».

В известном смысле Коломна – это, конечно, Коломзавод, главный производитель паровозов и стальных мостовых ферм для страны. Завод был важным звеном сталинского «великого перелома»: там выпускались столь нужные для первой пятилетки паровозы, трамваи (для Москвы), дизельные двигатели. Именно в это время – 1926–1931 годы – Коломзавод выполнял огромное задание по строительству пароходов, производство которых по масштабам приближалось к основным.

Как и все промышленные предприятия страны, в начале 1930-х годов Коломенский завод страдал от значительной текучести рабочей силы, хотя, видимо, значительно меньше, чем московские и ленинградские заводы: в большом городе сменить работу было проще. Энтузиазм и идеологические призывы имели свои границы, поэтому многие рабочие, лишенные материальных стимулов к производительному труду, не держались за свое рабочее место. Информационные сводки ОГПУ указывали на плохие условия труда и снижение заработной платы как главные причины забастовок в промышленности. Из 22 забастовок, прошедших по стране в первом полугодии 1930 года, 4 были вызваны плохим продовольственным снабжением 485 . Чтобы как-то удержать рабочую силу, местные власти предоставили рабочим бытовую автономию: при заводе существовало Общество потребителей, состоявшее из пайщиков – самих рабочих. Обустраивались также жилые помещения для рабочих, общая столовая, читальня, больница и школа.

Кутузов получил работу в машиносборочном цехе, а Голяков – в паровозном. «С Голяковым провел вместе практику, – скажет Кутузов на следствии, – мы оба отвечали за известную ГПУ деятельность. Основой связи с Голяковым были дружба и только личные отношения», а не какая-то организация оппозиционеров.

Обращение к одному источнику – следственному делу «Томичи» 1930 года – позволит узнать, что случилось с Кутузовым и его сподвижниками после того, как они оставили институт навсегда. Казалось бы, прошло всего несколько месяцев с чистки 1929 года, однако смена жизненных обстоятельств и экономические трудности первой пятилетки сильно ускоряли время, а это позволяет проследить эволюцию отношения властей и общества к оппозиции.

Это время – весна и лето 1930 года – было крайне напряженным. В преддверии XVI партсъезда партию волновали затруднения процесса хлебозаготовок и сложности с индустриализацией. Спецсводка ИНФО ОГПУ от 7 июня 1930 года отмечала, что на почве организационных недочетов в работе ЦРК – «несвоевременная доставка в магазины, недостаточность учета потребителей и прочие» – в Коломенском округе «…имели место перебои в снабжении рабочих и городского населения хлебом. <…> Значительно ухудшилось положение со снабжением населения мясом. Запасы свежего мяса сократились; зачастую вместо свежего мяса выдается солонина или консервы, в большинстве случаев низкого качества (с примесью гречневой каши)». Также в округе была сокращена норма выдачи сахара: «рабочие вместо 1500 г получают 1000 г; служащие вместо 1000 г получают 600 г» 486 . Осенью 1929 года в Коломне очереди «устанавливались с раннего утра и достигали 200–300 человек», а в 1930 году продовольственная ситуация только ухудшилась 487 . Спецсводка ИНФО ОГПУ «о перебоях в снабжении промрайонов и городов Московской области» от 15 сентября 1930 года сообщала: «В снабжении населения промрайонов Московской области продуктами питания и промтоварами за последний период улучшений не наблюдается. По-прежнему важнейшие продукты питания выдаются не в полной норме, завоз продуктов в распределители производится с перебоями, некоторые продукты вовсе отсутствуют. Мясо выдается в размере 50–60% потребного количества, выдача происходит с большими перебоями. Хлеб выдается полностью, но частые запаздывания с доставкой хлеба в магазины задерживают выдачу». Далее говорилось, что «в связи с недостатками планового снабжения и недочетами общественного питания цены на рынке идут неуклонно на повышение. <…> 16 кг муки стоят 10 руб., крупа – 2 руб. 25 коп. 1 кг, мясо – 6 руб. 1 кг, картофель – 90 коп. 1 кг, молоко – 1 руб. 50 коп. за литр» 488 .

Недостаточность продовольственного обеспечения обостряла недовольство в рабочей среде. Спецсводка ОГПУ МО от 24 сентября 1930 года приводила примеры рабочего протеста на Коломзаводе: «Рабочий паровозно-механического цеха в группе других говорил: „Пятилетка скоро сорвется, выполнять ее никто не хочет, потому что нет материала. Пятилетка нас задавила, жрать нечего, обуться не во что. Коммунисты руководят нами и заставляют работать, строить социализм, а при таких условиях скорей подохнешь, нежели его построишь“». Бывший член ВКП(б), рабочий Мытищинского вагоностроительного завода в группе других сказал: «„Не подписывайте договоров по соцсоревнованию, так как этим самым вы продаете себя в рабство. Советская власть замучила рабочих соцсоревнованием и ударничеством и хочет поморить их с голоду“. В паровозно-механическом цехе Коломенского завода на станке № 3/22 была обнаружена анонимка иронического содержания: „Первую пятилетку выполнить не придется, так как с ней не справиться, а поэтому советую сдавать свои позиции, потому что рабочие против пятилетки. Ждите, детки, вторую пятилетку, тогда все будем сыты и обуты“» 489 .

Докладная записка отделов ОГПУ, составленная в начале сентября 1930 года, отмечала рост числа конфликтов на государственных предприятиях СССР: 31 забастовка с 3928 участниками в 1930 году против 13 с 1204 участниками в 1929 году. Эта тенденция объяснялась ухудшением продовольственного снабжения, высокими ценами на рынках, задержками выплаты заработной платы, пересмотром тарифных окладов и нормирования труда. В документе особо отмечалась слабая политико-массовая работа партийных и профсоюзных органов, которая в большинстве случаев проводилась «вдогонку» уже свершившимся рабочим волнениям.

Партийные отчеты высказывали тревогу качеством новых рабочих. Там утверждалось, что в условиях увеличения доли маргинальных слоев рабочего класса за счет покинувших деревню в поисках заработка крестьян, молодых рабочих, не имевших опыта Гражданской войны, происходило разбавление рабочего класса малосознательными элементами. Используя временные трудности на предприятиях, жилищные проблемы, антисоветские элементы подстрекали таких политически слабых рабочих к различным акциям протеста 490 .

Томские оппозиционеры попали в эту струю. Вот что говорилось о них в отчете ОГПУ:

В другой формулировке Кутузов и Голяков «завязали связь с местными остатками троцкистской организации в Коломне, поставили своей задачей объединение распыленных троцкистских сил, налаживание и развертывание троцкистской контрреволюционной работы на заводе». Тут ОГПУ признавало, что томичи начинали не на пустом месте: они ставили своими ближайшими задачами «организацию большой группы троцкистов из надежных ребят» и «развертывание массовой работы» 492 . Деятельность томской пары квалифицировалась как упадочническая: Кутузов и Голяков стали создавать «нелегальную группировку», в которую завербовали «бывших троцкистов», «разложившихся коммунистов», «пьяниц» и «злостных прогульщиков» среди рабочих, а также «уголовную среду» – все эти категории приравнивались одна к другой. В отчете указывались конкретные факты: сначала поодиночке, а потом и группой томичи «устраивали совещания и беседы с инструктированием по ведению антисоветской работы». В итоге они успели «обработать» не менее десяти рабочих Коломенского завода. Удалось завербовать бывшего члена ВКП(б) латыша Энко, который, в свою очередь, распропагандировал своих родственников, 28-летнего Николая Сергеевича Бурцева и 24-летнего токаря Адольфа Яновича Паукина, «и втянул их в активную группировку антисоветской работы» 493 .