Чтение онлайн

У ОГПУ имелись данные, что Кутузов и Голяков сумели «втянуть» в троцкистскую группу как минимум «несколько человек», а были и просто сочувствующие 508 . Рабочих по очереди опрашивал следователь, который собирал свидетельства о сроках и методах вербовки. В деле есть целый ряд протоколов таких опросов. 32-летний токарь в машиносборочном цехе Георгий Васильевич Голубков, например, рассказывал: «Студента Кутузова Ивана Ивановича знаю, т. к. он со мной работал в одном цехе, приходилось вести с ним разговоры по чисто производственным вопросам. Один раз с своими товарищами он был у меня дома», – т. е. в селе Парфентьево, которое располагалось в километре от двух станций железной дороги в Коломне – оттуда на работу на Коломзавод все ходили пешком. «В это время у меня была жена и свояченица, больше никого не было, разговоры были только о производстве, никаких политических вопросов совершенно не касались, а также и они мне ничего не говорили». Голубков отмечал, что на Коломзаводе были еще троцкисты. «На общем собрании узнал Рябцева и Коновалова, но с ними беседовать нигде не приходилось, вообще я с ними ни о чем не разговаривал» 509 . «Ближе я познакомился в своем цехе только с Егором Голубковым, – признавал связь с оппозиционным рабочим Кутузов, – был у него один раз вместе с Голяковым на квартире. Пили чай, в беседе касались и политических вопросов. Кроме жены и сестры Голубкова, там никого не было. Более близкое знакомство с Голубковым обуславливалось [нрзб.] тем, что его станок и работа на нем меня интересовали больше других (я много наблюдал за работой и сделал несколько эскизов)».

Используя тот факт, что этот рабочий «более резко и откровеннее, чем другие рабочие, реагировал на неполадки в цехе и на общие вопросы (коллективизация, зарплата)», Кутузов старался разжечь «существующее недовольство», сыграть на «трудностях. <…> Цель посещения Голубкова – познакомиться с ним поближе, побеседовать – конечно, в оппозиционном духе». Кутузова явно воспринимали как интеллигента, одновременно уважительно и подозрительно. Он, в свою очередь, нередко жаловался на материал для «обработки», но неустанно шел в народ 510 .

В ОГПУ подозревали, что в Москве в руки Кутузова попало «письмо Троцкого на имя ЦК и ЦКК – по вопросу колхозного строительства» и что Кутузов знакомил с этим текстом «своих членов группы». Трудно определить, какой именно текст подразумевался – вероятно, речь шла об оценке колхозного строительства Троцким: «Бюрократическое форсирование означает безоглядное накопление диспропорций и противоречий, в особенности по линии взаимоотношений с мировым хозяйством. <…> А как ситуацию объяснил народу товарищ Сталин? Просто и понятно. В своей статье [«Правда» от 2 марта 1930 года. – И. Х.] он гневно осудил товарищей на местах: „Как могли возникнуть в нашей среде эти головотяпские упражнения по части обобществления?.. У некоторых наших товарищей закружилась голова от успехов, и они лишились ясности ума <…>“» 511 . Как бы то ни было, Кутузов уверял, что «нигде никакого письма не видел и не читал» 512 .

ОГПУ с сожалением отмечало, что многие промышленные рабочие оказались втянутыми в водоворот протестной активности. Отслеживались даже самые незначительные факты рабочего протеста. У Кутузова спрашивали о заводской партконференции, состоявшейся в мае 1930 года: «Кто от имени троцкистской группы на ней присутствовал и подавал записки? Как себя вел Голубков? Не призывал ли к стачке?» Кутузов отвечал: «Не знаю. Мои знакомства начались после г. Москвы».

Какие он имел сведения о «забастовке» на Сормовских заводах и что он «хотел из этого использовать»? (Обратим внимание на терминологию: забастовка – пассивная форма рабочего сопротивления, стачка обычно подразумевала насилие, «волынка» – итальянская забастовка. Оппозиционеры понимали разницу между этими формами сопротивления.) Кутузов, по-видимому, успел съездить в столицу, получить какие-то материалы и информацию о размахе рабочего сопротивления в стране. «Не забастовка, а так называемая „волынка“», – уточнял он. Указывая Голубкову на «факт ненормального положения с расценками» по стране, он приводил данные, услышанные от московского инженера Петрова, участвовавшего в Сормове в обследовании «волынки на почве снижения расценок», продолжавшейся несколько дней. Это был сознательный протест, как отмечал Кутузов. «На Коломзаводе такой волынки не случилось бы, так как [здешние] рабочие связаны со своим домом и садовым хозяйством», что не могло не притупить их чувство коллективизма 513 .

На допросе 19 июля 1930 года Кутузов продолжал утверждать, что «политическую деятельность <…> не вел до последнего момента». Троцкистские взгляды не разделял, «за исключением колебаний по вопросу коллективизации» 514 . «Из коломенских оппозиционеров-троцкистов имел связь с студентом-практикантом из Томского института Голяковым и слесарем машино-сборочного цеха Коломзавода Копыловым».

У Ивана Афанасьевича Копылова был собственный дом в поселке Боброво (Садовая улица, дом № 72) – укромное место для встреч. Из анкеты этого 47-летнего рабочего следовало, что Копылов самолично «участвовал в свержении самодержавия», приложил руку к «уничтожению всяких <…> буржуазных политических [партий] и закреплению партии ленинцев ВКП(б)». После Октября Копылов «принимал участие в арестах как меньшевиков, так и эсеров». Служил добровольцем в Красной армии с 1918 по 1919 год, после чего вернулся к гражданской жизни. «По настоящий день член правления продовольственной кооперации», охранник завода, мастер по сборке дизелей – социально значимые должности. Копылову оказывалось уважение 515 .

О Копылове Кутузов говорил много, но о других связях в рабочей среде он не упоминал – по крайней мере на первых порах: «Из рабочих завода я с некоторыми знаком. В большинстве случаев – в процессе своей практической работы, когда знакомился со станками и с цехом. Это знакомство было основано на практической работе. Ряд рабочих я знаю в лицо, но фамилии их не знаю или не помню».

По делу как свидетель проходил рабочий-фрезеровщик машиносборочного цеха Коломзавода 27-летний Егор Иванович Крылов (село Подлесная Слобода Луковического района). «В мае месяце с/г, числа не помню, в обеденный перерыв зашел разговор в группе рабочих о продовольственном кризисе, подошел к нам студент, работающий у нас на практике, Кутузов, – вспоминал Крылов. – Сначала он слушал, ничего не говорил, когда я подошел к своему станку, подходит и он ко мне, я его спрашиваю, вот, рабочие говорят о кризисе, а вы, как новая интеллигенция, [как] смотрите на это, он отвечает: положение неважное, потом он спрашивает меня, давно ли я в партии, посещаю ли я собрания <…>». Дальше разговор зашел о предстоящем съезде. Кутузов сказал Крылову, что там «будут говорить о росте, на самом же деле большие очереди и недовольство рабочих»; добавил, «что он пока много не знает, а скоро поедет в Москву, узнает у своих ребят побольше». «Спустя некоторое время, числа 3 июля, я его снова увидел проходившим мимо меня, он подошел ко мне на мое обращение к нему и на вопрос, что нового там, в Москве, он сказал пока ничего нет, сейчас много говорить нельзя и ушел». Кутузов учил Крылова, что нужно смотреть на вещи широко: классовая борьба идет по всей стране. «Кроме того, в беседе со мной он говорил о очень плохом положении в Москве и на Урале с продовольствием, везде большие очереди» 516 .

Отношения Кутузова и другого Крылова, Петра Николаевича, на первый взгляд, строились без политической составляющей. 35-летний рабочий проживал в деревне Бочманово. Соседствуя с Коломной, эта деревня выступала как главный городской речной причал на Оке. Крылов свидетельствовал, что «у Кутузова Ив.Ив. я подготовлялся в ВТУЗ со своим товарищем <…> Часто ходили к нему на квартиру вечерами, занимались час или полтора» 517 . Кутузов помнил эти визиты: «Наконец, у меня были еще двое знакомых рабочих – Крылов из чугуно-литейного цеха и Соколов – из Новосибирска. Мы познакомились с ними случайно (с Соколовым первым) в первые 2–3 дня пребывания на заводе, при знакомстве с цехами». В разговоре с Соколовым Кутузов и Голяков выяснили, что он занимается на заводе профтысячниками – рабочими, направленными на учебу, не справляется и нуждается в академической помощи: «Мы ему эту помощь предложили, и он, пригласивши с собою Копылова, пришел к нам на квартиру. Они ходили регулярно каждую пятидневку – до самого последнего времени заниматься по математике. За пределы академической помощи наше знакомство не выходило. У Крылова я был на квартире два раза (первый раз вместе с Голубковым) – пили чай в обычной обстановке, как „гости“» 518 .

В версии Крылова, Кутузов отнюдь не сторонился политики: «Иногда в беседе он делился с нами, что его исключили из партии за оппозицию. Один раз я прихожу к нему на занятие, видел пришедших к нему на квартиру Копылова и еще одного – фамилию я сначала его не знал, по приметам лысый, тяжело дышит, часто кашляет, после из разговоров с женой Кутузова [узнал, что] это был Энко». Оппозиционеры Крылову не доверяли: «При мне никаких разговоров не было, как они пришли, он [Кутузов] с нами не стал заниматься, и мы ушли» 519 .

Голяков касался тех же знакомств, тех же встреч, но говорил противоречиво: «Соколов и Крылов – эти люди совершенно не причастны, хотя и давали мы Крылову бюллетень XV партсъезда, где написано завещание Ленина. Давали его с фракционной целью, но я лично ни о каких политических вопросах с ним не говорил <…>, ничего не разъяснял или комментировал».Однако Голяков признавал: «Я <…> получал задания от тов. Кутузова вести подготовку среди рабочих цеха». Так, например, он пытался перетянуть на свою сторону секретаря ячейки пролета в паровозно-механической мастерской Степанова, работавшего на зуборезных фрезерных станках, – одного из самых ценных кадров актива всего Коломзавода, учитывая, что завод производил передовую технику того времени и там не было случайных людей. «Я со своей стороны заявил <…> тов. Степанову, работающему на зуборезных фрезерных станках, <…> что я <…> бывший член партии, исключен за троцкизм», тем самым намекая, что можно говорить не только о налаживании производства 520 . Услышав от Голякова, что Степанов человек подходящий, за его «обработку» принялся и Кутузов: «Я видел его в цехе всего 2 раза – первый раз в присутствии Голякова – у зуборезного станка; я интересовался станком и задавал несколько вопросов, относящихся к станку. Второй раз [виделся с ним] без Голякова и разговаривали с полчаса (или минут 20) уже на тему, не относящуюся к станку. Я ему рассказывал, кто такой Голяков, рассказывал кое-что и о себе (за что исключен), сказал, что настроен так же, как Голяков, – оппозиционно по ряду вопросов». Кутузов выяснял биографию Степанова: все-таки это был секретарь ячейки, даже если и менее образованный, узнавал у него, «как чувствуют себя вступившие по последнему ленинскому набору». Третий раз Кутузов заходил в цех «с намерением поближе познакомиться с этим товарищем, но того не было (вероятно работал в 3-ю смену)» 521 .

Голяков имел со Степановым «более длительное знакомство, работая в одном цехе», но и ему вербовка не удалась. «Потом говорил с членами бюро партколлектива Коломзавода» – но и тут у Голякова вышла осечка: «В поисках единомышленников я в своем, т. е. в паровозно-механическом, не смог никого искать в то время, скрывая это от Кутузова, объяснить это могу тем, что все же я себя не считал правым в самый трудный момент вставлять палку в колеса, и <…> наоборот, старым рабочим, настроенным консервативно, старался разъяснить наши затруднения и наши достижения» 522 . Говорить от имени оппозиции, убеждать в ее правоте Голяков не мог, «т.к интуитивно считал себя неправым, и вся группа организована не мною, но только при моем участии» 523 .

О своих пропагандистских неудачах Кутузов и Голяков говорили на следствии, по понятным причинам умаляя свои успехи. На самом деле им удалось сколотить в Коломне если не «оппозиционную группировку», как утверждал следователь, то как минимум спайку критически настроенных рабочих, «около-коммунистов». Важную роль в консолидации группы коломенских вольнодумцев сыграл «оппозиционно настроенный мастер» И. А. Копылов. Первое знакомство с Копыловым Кутузов датировал серединой мая: «Познакомился с ним на сборке дизелей в процессе знакомства с работой там. Бывал у него и один, и вместе со своим товарищем Голяковым. Знакомство с Копыловым основывалось отчасти на своей работе в качестве практиканта и отчасти на том, что Копылов, как и я, исключен из партии за убеждения, которые в прошлом разделял и я – должен указать, что этот мотив был главным в знакомстве, вернее, в продолжении его. <…> С Копыловым я встречался несколько раз – у него на квартире, раза два бывал он и у меня. Нередко обменивались мнениями о прошлой оппозиционной деятельности, о текущей политике партии».