Чтение онлайн

Что такое «старая троцкистская организация», «остатки» которой собирали Кутузов и Голяков, не совсем понятно. Как и во всех других центрах, в Коломне были троцкисты, после 1927 года их чистили в общем порядке, но какой-то организации, о которой в 1926–1928 годах ОГПУ должно было знать, не было. Н. А. Угланов говорил Троцкому на заседании Политбюро ЦК 14 июня 1926 года, что в Коломне на партийном собрании выступило 15 человек с критикой, но они в основном говорили не о политике, а о вопросах организации хозяйства, борьбе с дороговизной, безработице 494 . Судя по тому, что немолодой рабочий Никита Филимонович Панин, по собственному признанию, разделял в то время «оппозиционно-троцкистские взгляды вместе со своими товарищами по Коломзоводу Пивоваровым и Копыловым», на заводе были оппозиционеры и годом позже, хотя не слишком организованные или мотивированные: иногда они встречались у некоего Копылова «и обменивались мнениями, хорошо я в троцкизме не разбирался, т. к. политически малограмотный <…>». Рабочий Голубков рассказывал: «На Коломзаводе из троцкистов на общем собрании узнал Рябцева и Копылова, но с ними беседовать мне не приходилось». Местные оппозиционеры особо не прятались, и распознать их было нетрудно 495 . «Обломки / остатки» оппозиции, скорее всего, были фигурой речи в устах партийцев и ОГПУ. Имелось в виду, что раньше троцкисты, может быть, кое-где и имелись, но теперь они разбиты. В какой-то мере усилилась тенденция видеть везде оппозиционные центры. Чекисты словно говорили: да, у нас была разгромленная партией троцкистская организация, Кутузов с Голяковым ее пытались найти и воссоздать, но никого из старых троцкистов, кроме Энко с его латышской родней, не нашли. Может быть, Энко и был на самом деле мелкой сошкой, но он составил с Кутузовым и Голяковым троцкистскую листовку и даже предпринял шаги к ее размножению 496 .

В итоге Коломенский окротдел ОГПУ (начальник ОКРО ОГПУ Столяров, ст. уполномоченный СО Чесноков) представил следственное дело № 218 на антисоветскую группировку «Томичи». На основании ордера Коломенского отдела ОГПУ от 17 июля 1930 года гражданин Кутузов И. И. был арестован. Произошло это ночью на его квартире в доме № 16 по Тендерной улице. Чекисты произвели тщательный обыск. Опись изъятого включала личную карточку, две записные книжки, личную переписку на 21 листе, личное дело на 11 листах, копию статьи Троцкого 1929 года, две выписки из постановления Томской контрольной комиссии на 6 листах, письмо в редакцию «Красного знамени» и пачку старых газет. Как и полагалось коммунистам, даже бывшим, арестованные имели оружие. При обыске у Кутузова изъяли наган с тремя боевыми патронами, у Энко – револьвер той же системы и шесть боевых патронов 497 . Следственное дело было возбуждено и против местных: жителей Коломны Энко Карла Адамовича, Бурцева Николая Сергеевича, Паукина Адольфа Яновича – все они были арестованы 18 июля 1930 года и помещены вместе с Кутузовым в коломенский домзак. Обоснование ареста, фигурирующее в деле Паукина, – «за уклон от генеральной линии партии ВКП(б)». Это любопытно, так как обычно ОГПУ не выдвигало политических обвинений 498 .

Голяков 29 июня 1930 года выехал в Анжерку к жене, а затем в Томск. Там он был арестован 2 августа и заключен под стражу при Томском областном отделе ОГПУ. Принимая во внимание, что Голяков, находясь на свободе, «может влиять на ход следствия», уполномоченный СО Томокротдела ОГПУ Филимонов постановил избранную в отношении Голякова меру пресечения – содержание под стражей – оставить в силе, несмотря на только что перенесенную им операцию. В силу особенностей восприятия хирургии в эти годы «перенесший операцию» (практически любую) считался человеком под угрозой немедленной смерти и поэтому почти неприкосновенным. Аресты «больных студентов после операции» и даже обыски на их квартирах, которые могли бы потревожить человека в смертельной опасности, были хрестоматийным обвинением социал-демократов в адрес царской охранки – смотрите, какая жестокость! 499 Первые свои показания Голяков давал в Томске, но уже 6 августа спецконвоем был выслан в распоряжение тройки ПП ОГПУ по Московской области вместе со своим личным делом и материалом, изъятым при обыске 500 . 13 августа Энко и Бурцев были освобождены под подписку о невыезде. Кутузов и Голяков пробыли в тюрьме до начала ноября 501 .

Это следственное дело – в каком-то смысле переходный документ. Идет следствие, допросы, подозреваемые сидят в тюрьме. Это уже не безобидные вызовы в контрольную комиссию – побеседовали час, и можно идти домой. Всем понятно, что дело закончится обвинением, что будут последствия. Но тем не менее это еще далеко от протоколов следствия времен Большого террора. Вина пока «объективная», контрреволюционные намерения не обсуждаются, вердикты – мягкие. Дела «томичей» превышают 200 листов: свидетельства, протоколы допросов, различные доносы и просьбы – все аккуратно подшито, но делу явно не придается чрезмерное значение – бoльшая часть материала осталась в рукописи. Ни Ягода, ни Сталин явно не считались потенциальными читателями, поэтому слог подследственных не обработан, а уровень их грамотности и политической заостренности оставлен в нетронутом виде. В то же время у рукописных протоколов есть и минусы: почерк иногда читается с трудом, а синтаксис предложений, которые никто не редактировал, часто мешает пониманию, и кое о чем приходится догадываться.

Впервые в этой книге мы имеем дело непосредственно с допросом. В 1930 году допросы были все еще довольно «вегетарианские», но в то же время они отличались от опросов 1927 года по ряду параметров. Начнем с того, что на этот раз подозреваемый доставлялся из тюрьмы, и вопросы ему задавал не товарищ по партии, а следователь ОГПУ. Подчеркивалось иерархическое неравенство сторон: оппозиционер не имел права ничего скрывать и уходить от ответа, должен был отвечать по всем пунктам. Протокол начинался с заполнения анкеты – она являлась частью формуляра протокола допроса, затем следовали показания по существу дела. В начале каждого протокола подследственный писал: «Об ответственности за дачу ложных показаний предупрежден», затем у подследственного спрашивали, что он может сообщить по существу дела – и тот записывал прямо в формуляр «собственноручные» показания. Юридически он имел право отказываться отвечать на вопросы, но такие случаи не зафиксированы – слишком уж сильно было давление следователя, грозившего последствиями за отказ от дачи показаний. По итогам допроса следователь оформлял протокол, который сам подписывал. Однако судя по тому, что формуляр заполнялся от руки, протокол составлялся в значительной мере самими подследственными. Например, в конце документа Кутузов несколько раз писал «показание не окончено. Написано собственноручно» и ставил промежуточную подпись. Затем на том же формуляре писалось «продолжение показаний» и ставилась новая дата.

Протоколы могли ограничиваться одной страницей, но в большинстве случаев занимали 3–5 страниц. Часто появлялся отдельный текст под названием «дополнительные допросы» – в одном случае Кутузову представили 6 добавочных вопросов, в другом – 9. Ответы могли записываться на отдельном листе – неизвестно, заполнял Кутузов лист в камере (что маловероятно) или в кабинете следователя. В тексте обилие самых разнообразных подчеркиваний, как под строчками, так и на полях, разными ручками и цветами – скорее всего, это рука следователя. Только три типа документа в деле подшивались в машинописной копии: постановление о предъявлении обвинения, протокол об окончании предварительного следствия и обвинительное заключение. К протоколу подследственные иногда добавляли какие-то замечания, автобиографические тексты. Протоколы очных ставок писались от руки в двух столбцах (этим они отличались от подобных документов середины 1930-х годов, где приводились вопросы к одной стороне, ответы, затем вопросы к другой стороне, опять ответы и т. д.). Текст протокола допроса должен был заканчиваться словами: «Записано с моих слов верно, прочитано», далее следовали подпись допрашиваемого и подпись допрашивавшего. Все пустые места, оставшиеся в протоколе после его заполнения, зачеркивались, чтобы никто ничего не мог добавить. Подследственный имел право приписать в конце протокола допроса свои замечания – например, что текст не соответствует его показаниям или неполон. В Коломенском деле, составленном по всем правилам следствия, недочеты и замечания к протоколу не отмечены.

Между 17 и 25 июля 1930 года Кутузов был допрошен пять раз. На первых четырех допросах он «давал неискренние показания», старался «ввести следствие в заблуждение». Осудив свою троцкистскую деятельность в 1927 году в Томске, он заявил, «что с момента отхода от оппозиции в 1928 г. троцкистской деятельностью не занимался». Впоследствии он частично сознался, объяснив свое инакомыслие тем, «что еще твердо не стоял на партийной основе и попал в плен троцкистских настроений, чему содействовала поддержка троцкистски настроенного Голякова». Свою контрреволюционную деятельность в Коломне он также вначале категорически отрицал и сознался, лишь будучи уличен конкретными фактами. В итоге Кутузов признал свою вину, написал откровенное заявление, а затем на допросе дал откровенные показания, подтвердив, что приехал на завод вместе с Голяковым и они поставили своей задачей «организацию распыленных троцкистских сил и развертывание троцкистской работы. <…> Мы с Голяковым целиком отвечали за организацию троцкистской работы на Коломенском заводе». Кутузов подтвердил, что «являлся руководителем Коломенской группировки», «вербовал в нее, подготовлял к распространению листовок для расширения своей деятельности, восстанавливал связи с троцкистами в Москве, Ленинграде и на Урале» 502 .

Показания Кутузов начал давать 18 июля 1930 года. На первом допросе он винил себя, признавая «ошибочный тон поведения» за последние годы. В своих погрешностях он видел «отрыжку-остаток оппозиционного наследства, старых оппозиционных настроений». Но законченным оппозиционером, тем более контрреволюционером он себя не считал:

Иными словами, подследственный понял, что коллективизация необходима, «иначе социализм строить невозможно» 503 .

19 июля 1930 года Кутузова допрашивали дополнительно. На этот раз в центре внимания была его политическая биография. «Я уже сказал, что после исключения [из партии] в начале 1928 года сразу порвал организационную связь и после того никогда ее не возобновлял. Идейно отошел к моменту подачи апелляционного заявления в Сибирскую контрольную комиссию, признавши этим заявлением свои ошибки». Из своего заявления об отходе Кутузов не хотел убрать ни слова: «Мое отношение к троцкизму, к оценке его роли как объективно контрреволюционной не изменилось с момента отхода от оппозиции в 1928 году и по настоящее время. Я согласен с оценкой, какая дана партией выступлению Троцкого в заграничной печати – это я подтвердил своим голосованием, когда вопрос обсуждался в институтской партийной ячейке. Моя ошибка послужила основанием к вторичному исключению меня из партии во время чистки, сводится к тому, что я не выступал активно за это время против троцкизма и этим способствовал появлению в ячейке левых загибов <…>» 504 .

Следователь утверждал, однако, что в Коломне Кутузов заметно активизировался, начал агитировать, вербовать в оппозицию. С этой целью Кутузов и Голяков «В апреле с/г. повели среди рабочих антисоветскую троцкистскую агитацию, используя общие трудности СССР и, в частности, снабженческо-продовольственные затруднения на заводе для возбуждения недовольства рабочих политикой ВКП(б) и Соввласти. <…> Завязали связи с остатками местной троцкистской организации, занимались вербовкой в троцкистскую группу недовольного элемента из среды беспартийных рабочих и разложившихся членов ВКП(б) и ставили своей задачей оживление и развертывание контрреволюционной работы на заводе» 505 . Для обработки отдельных рабочих и агитации среди массы Кутузов и Голяков «использовали затруднения с продовольствием и промтоварами и в особенности самый острый вопрос – это пересмотр норм расценков, истолковывая его так, что этим самым якобы хотят задушить рабочего» 506 .

Голяков не отрицал совместной работы с Кутузовым: «На Коломенском заводе мы с ним решили найти своих единомышленников» 507 .

Кутузов, как и следователь, пытался определить границы политической агитации. Разговоры в обеденный перерыв? Рабочие встречались, обменивались пустяками (а может быть, паролями?) и расходились обратно к станкам. В таких ситуациях кодировались события, прояснялись границы допустимого. Где мелкое отступничество, а где заговор? Что значил, например, станок? Обсуждались ли возле него производственные проблемы или троцкистский заговор? Проблему станка как ресурса, места или символа можно осмыслить как проблему социалистического строительства первой пятилетки. Было непонятно, в чем же главный вопрос: как должен работать завод или кто на производстве троцкист?