Автобиография троцкизма. В поисках искупления. Том 2
Шрифт:
Обвиняемый согласился: «Да, я закусывал удила и был резвой лошадью, но я сам их разнуздал, и постараюсь это сделать без дядек, которых предлагает Бабенков, и тем скорее, чем раньше поеду на производство. При условии, если бы ко мне приставили здесь какого-то человека, который следил бы за каждым моим шагом, я никогда бы не исправился. Исправлять надо на деле, в деревне либо на производстве <…> все равно вот здесь будет видно мое исправление» 477 .
Николаев, хотя его грехи были менее значимы, был исключен из партии наравне с Кутузовым. Апелляция Григория Рафаиловича в президиум Сибирской контрольной комиссии от 12 февраля 1930 года говорила о несправедливом, огульном отношении к бывшим оппозиционерам. Но этот документ интересен еще и потому, что заключает в себе обсуждение новых требований в отношении языка. Николаев понимал, что дело было не в самом его выступлении на ячейке, которое «не содержало и не могло содержать ни одного штриха <…> развитого арсенала оппозиции»: ведь автор был далек от «партийных извращений и уклонческих загибов». Дело было в другом: «ошибка, которая содержалась в моем выступлении, и которую я не отрицаю, состоит в том, что я высунулся с объективно критическими рассуждениями, в то время как существо вопроса требовало ленинского пристрастия. <…> Теперь, только после этого выступления, я с полной ясностью представляю свое поведение в будущем. Ибо теперь я знаю, что цена моих выступлений как бывшего оппозиционера состоит не только в согласованности содержания с объективностью, в отсутствии загибов и прочем, но и в том также, насколько они помогают при этом вооружению партийной настороженности к уклонистам или насколько они помогают руководству партии бороться с ними. Я этого больше никогда не забуду, о чем и заявляю с полным сознанием ответственности». Ввиду возможного в скором времени отъезда на практику Николаев просил президиум Сибирской контрольной комиссии разобрать по возможности скорее его дело. «Прошу также вызвать меня для присутствия при его разборе» 478 .
477
Там же. Д. 2318. Л. 14–15, 16.
478
Там же. Л. 6.
Десять дней спустя Николаев писал и в Томскую окружную контрольную комиссию. Теперь, в более знакомой обстановке, он придерживался более личного тона:
Из 28 лет всей моей жизни 10-ть лет я провел как член партии, в партийной среде. Эти десять лет составляют если не всю, то, по меньшей мере, девять десятых всей моей сознательной жизни; правомочная же гражданская жизнь ими исчерпывается вполне. Разумеется, дело не в голых цифрах; дело в том, что за ними скрывается. Партия наша, творя революцию, организуя массы и борясь за чистоту революционной идеологии, является вместе с тем школой огромной воспитательной силы. В этой школе я не был только пассивным слушателем. По мере своих способностей я участвовал в исторической работе партии и, работая, рос и складывался под ее непрерывным влиянием как гражданин и как человек-партиец. Трудно перечислить все результаты, приобретенные мной за десятилетнюю работу в этой школе. Но главное из них состоит в том, что я давно уже приучился считать силы значащими тогда лишь, когда они сливаются с силами коллектива, и в его доверии и одобрении находить уверенность в полезности своего существования. Вот это и есть самое большое, что скрывается за десятью годами моего пребывания в партии и вследствие чего перспектива оказаться вне партийной среды сейчас, когда она стала передо мной, рисуется мне как жизнь с закупоренными легкими.
Десять лет работы в партии, понятно, не могли пройти без ошибок.
Ошибки были, и самая крупная из них – есть связь с троцкистской оппозицией. Но ошибок не столько все же, чтобы решить, что все мое пребывание в партии пошло мне не впрок, а для партии не принесло никакой пользы. Я не был никогда ни шкурником, ни карьеристом. За мной не числится ни одного нарушения партийной этики ни в общественном поведении, ни в быту. <…> Поэтому я считаю, что, несмотря на свои ошибки, я был полезен в партии и могу быть еще полезным, раз ошибки свои я признал, и повторять их намерения не имею. <…> В настоящий момент самая необходимость доказывать мой решительный отход от оппозиции мне кажется тяжелой и почти странной. Ибо теперь, когда все силы партии и пролетариата натянуты до предела в борьбе за социализм, платформа левых с их термидором и неверием в возможность построения социализма в одной стране может служить материалом для детей, лишенных возможности видеть действительность. Я не вижу в данный момент ни одного тезиса левых, который бы не был теперь разбит самой жизнью. В этом я убежден и так именно об этом я говорил на чистке.
Указание тройки на его выступление при чистке Кутузова «как на попытку очернить руководство нашей партийной ячейки», по мнению Николаева, не соответствовало действительности, «потому что в таком же духе высказывались и другие товарищи, причем им в вину подобные выступления тройкой не поставлены. Допускаю, что в этом выступлении мной допущена излишняя резкость по отношению к отдельным товарищам нашей ячейки, но только к одному или двум, что не имеет никакого отношения к руководству. Основная же мысль этого выступления, отмечавшая необходимость в оценке поведения бывш[их] оппозиционеров избежать излишней нервозности и спокойного, но строгого обсуждения и проверки всех материалов, поставленных им в счет, сама по себе никого и ни в чем очернить не могла».
Автор заключал, словно на смертном одре: «Оценивая всю свою партийную жизнь, я прихожу к выводу, что у меня перед партией одна крупная вина – троцкизм. Ее я давно осознал и от троцкистов отмежевался. Поэтому, ходатайствуя о пересмотре решения тройки, я исхожу из твердого убеждения, что я могу с пользой для партии и рабочего класса носить звание коммуниста. В ближайшее время я стану специалистом. Круглый сирота и плебей, я этого мог добиться только благодаря революции и партии. И для меня было бы страшным ударом в эпоху гигантского строительства, развернутого партией, остаться вне ее рядов» 479 .
479
Там же. Л. 19–21.
К концу 1920-х годов места какому-либо инакомыслию в партии не осталось. Мы видели, как по завершении дискуссии с Зиновьевым оппозиция превратилась в учетную категорию и губкомы начали готовить списки на оппозиционеров. После дискуссии 1927 года этот процесс только набрал обороты. Контрольные комиссии и райкомы скрупулезно компилировали списки с информацией о том, кто и когда вычищен, кто и когда восстановлен и по чьей рекомендации. Любое проявление инакомыслия, пусть самое мимолетное, фиксировалось в характеристиках. Например: «Николаев в идеале <…> хочет, чтобы в партии не было противопоставления бывших оппозиционеров. Он не отрицает отдельные факты нелегализированности левых настроений в ячейке», признает, что «товарищи из левой оппозиции недостаточно изжили свои левые настроения», и в то же время меры против бывших оппозиционеров «расходятся с его мнением» 480 . Чем больше оппозиционеры хотели забыть свое прошлое, тем больше подозрений они вызывали. Их попытки перевести разговор на экономику, политику, показать, что хоть отчасти, хоть в чем-то они были правы, только усугубляли их положение. Кто был прав два года назад – по сути дела, теперь было не так уж важно: политическая ситуация изменилась до неузнаваемости. Важно было, что оппозиционеры были ненадежными людьми, угрожающими партийному единству. Они могли быть исключенными из партии и восстанавливаться в ней чуть ли не каждый год, но партия уже никогда не относилась к ним как к своим.
480
Красное знамя. 1929. 15 декабря.
Приведем в заключение аппаратную справку на Кутузова от 1930 года:
В троцкистском подполье Кутузов принимал активное участие с 1927 г. Являлся членом руководящей подпольной тройки в г. Томске и фактическим организатором и руководителем троцкистской нелегальной группы в СТИ. Участник ряда нелегальных совещаний. <…> В 1928 г. Кутузовым было подано заявление об отходе от оппозиции, и в этом же году он был восстановлен в правах члена ВКП(б). <…> Будучи чл. ВКП(б), Кутузов приступил к сплочению остатков троцкистской оппозиции в вузе, установлению связей с основным ядром новосибирской троцкистской группы, в частности, с Пархомовым, Ивановой, ранее, до переезда в Новосибирск, входившей в руководящую тройку города Томска и других. Связь с новосибирским центром осуществлялась путем выездов Кутузова в Новосибирск, Пархомова, Ивановой и др. в Томск. При этих встречах, Кутузов информировал <…> новосибирский троцкистский центр о троцкистских настроениях студенчества и настаивал на скорейшем установлении связи с центром. В течение 1929 г. Кутузов являлся объединяющим центром оппозиционных течений студенчества города Томска, и кандидатура Кутузова новосибирским центром намечалась в руководящую пятерку г. Томска, на что было получено согласие Кутузова 481 .
481
ГАРФ. Ф. 110035. Оп. 1. Д. П-51377. Л. 186.
Как видим, Кутузову дана жесткая оценка как двурушнику и рецидивисту. Проявление его истинного «нутра» не заставило себя долго ждать. Но раскрылся Иван Иванович далеко от Томска…
5. Томичи на практике
В апреле 1930 года Кутузов в третий раз попал в переплет. На этот раз местом действия был город Коломна, а точнее – Коломенский машиностроительный завод. Кутузов попал туда, «закончив программу за весь технологический институт» и поехав на практику. Вместе с Кутузовым на практику в Коломну отправился его неразлучный друг и давнишний товарищ по оппозиции Иван Голяков.
Не впервые молодым инженерам приходилось работать в провинциальном городе, сочетавшем в себе старое и новое. Тогдашняя Коломна делилась на три части. Первая – Коломна как таковая: купеческий город с двухэтажными краснокирпичными домами, старый коломенский кремль, монастыри, множество церквей и примерно 25 тысяч жителей. Вторая часть – бывшая деревня Боброво, место практики Кутузова и Голякова, где на тот момент проживало еще 25 тысяч человек. Здесь с 1925 года велось большое строительство разных зданий в стиле конструктивизма – школы, банный комплекс, дворцы культуры, новая улица Октябрьской Революции; по окончании строительства сюда должна была переехать местная администрация. В этой части все было перекопано – неспроста Кутузов и Голяков будут назначать друг другу встречи в овраге, скорее всего расположенном под железнодорожной насыпью в Голутвине. Деревенские дома, в которых жили рабочие Коломзавода, сносились постепенно. Здесь ютилась интеллигенция, которая по какой-то причине не хотела или не могла жить в Москве. В одном из этих домов проживал Борис Пильняк.
И третья часть Коломны – Коломенский завод, примыкающий к деревне Боброво. Этот гигантский индустриальный комплекс, основанный в 1869 году и являвшийся отдельным промышленным городом, напоминал одновременно и старый район лондонских доков, и район Кировского завода в Ленинграде. Здесь и в округе проживало, в основном в бараках, около 20 тысяч человек самых разных занятий. Половину населения составляли коломенские татары, которые прибыли сюда на строительство, убегая из голодного Поволжья в 1922 году. Эта часть города была застроена барачными трущобами, куда даже милиция заглядывала не слишком охотно. Кроме того, там жили ветераны Гражданской войны – латыши-красноармейцы, устроившиеся работать на Коломзавод; по всей видимости, функционировало там и латышское землячество. Дело в том, что не все латыши – участники Первой мировой войны, не вернувшиеся в буржуазную Латвию, сделали карьеру в советском госаппарате и в Красной армии – многие бывшие рабочие Риги и Двинска, где машиностроительная индустрия рухнула после эвакуации 1915 года, оказались в крупных машиностроительных центрах России. Относительно немного в округе было староверов, в целом для этой части Подмосковья обычных: они в основном жили в соседних Бронницах или же в своих староверческих деревнях 482 .
482
Ефремов Г. П. История Коломенского завода. Очерк истории коломенского тепловозостроительного завода имени В. В. Куйбышева за 110 лет (1863–1973). М.: Мысль, 1973.
В сумме население Коломны составляло примерно 60 тысяч человек. В окружающих деревнях с развитыми промыслами металлообработки жило еще 40 тысяч человек, так или иначе связанных с Коломной: они работали по частным заказам, снабжали завод продовольствием и т. п. Именно Коломенский завод создавал городской ландшафт, но кроме него действовали еще химический и шинный заводы, множество солодовен, крупные кожевенные промыслы. Многие жители окружающих деревень работали на заводе, куда добирались на телегах – больше ездить было не на чем 483 .
483
Булич О. П. Коломна. Пути исторического развития города. Общий очерк. М., 1928; Петропавлов Н. И. Коломенский уезд. 1924; По Московскому краю. Сб. М.; Л., 1929.