Чтение онлайн

— А вот у Кришнамурти написано, — возразила грамотная Оля, — что сознание равно своему содержанию.

— Это не у Кришнамурти написано, — холодно ответил Самойлов, — это у тебя в голове пропечатано, но мы же договорились, что твоя голова — это мусорное ведро. А все, что находится в мусорном ведре, мы договорились выбрасывать. Так понятно?

— Но ум и мысль субстанционально тождественны! — чуть не плача, закричала Оля. — Природа ума не может быть дуальной, потому что… потому что…

— Только природа ума и является дуальной, девочка, — ласково погрозил ей пальцем Самойлов. — Если бы не эта природа ума, у нас бы не было проблемы, которую мы сейчас решаем, а проблема эта и есть твой ум! Ты пойми, что дуальность и недуальность — это всего лишь рабочие концепции, с помощью которых мы пытаемся так или иначе очистить наше мусорное ведро. В действительности ни одна из этих концепций не соответствует истине, потому что истине соответствуют обе эти концепции одновременно. Если ты можешь не опираться на концепции и войти в реальный ум без их помощи, тебе больше не нужно ни о чем думать. Как сказала одна монахиня — ни говна, ни ведра. Или как сказал бодхисаттва Авалокитешвара — ушедшее, ушедшее за пределы ухода и ушедшее за пределы этих пределов, сознание да пребудет! Так понятно?

— Ну, не очень… если честно, — призналась Оля.

— Да не будь ты такой тупой сукой!.. — вдруг заорал Самойлов.

— Не ори на меня, мудак! — взвилась Оля.

— А ты не тормози!

— Да пошел ты на хуй, понял?

— А ты меня на понял не бери! Дура ебанутая! Если ты даже праджняпарамиту не понимаешь, как с тобой вообще можно разговаривать?!

— Хули ты пиздишь? Не хочешь — не разговаривай, больно надо… Промежуток, блядь, транс… трансформер хуев…

То, что произошло дальше, лично у меня вызывает, по меньшей мере, сомнение, однако я готов поверить, что колдун обиделся на эти слова. По олиной легенде, которую она всем рассказывает, Самойлов с криком: “Это я-то трансформер?!” неожиданно преобразился в какое-то непонятное чудовище и, прыгнув на Олю, одним махом отгрыз ей башку. Когда я задал ей вопрос, каким образом она вернула себе голову, она в своей обычной манере просто ответила:

— А я и не вернула. С тех пор так и хожу — без головы.

— Но я-то вижу совсем другое, — ехидно возразил я ей.

— А это тебя глючит, — объяснила она. — что совсем неудивительно, ведь у тебя не голова, а мусорное ведро.

Я так и не нашелся, что ей на это ответить. Что совсем неудивительно.

Когда Ефимович, покойницкий сосед, выходил на связь с инопланетянами, во всем доме начинало вонять серой, поэтому покойник молча уходил на час-другой погулять. Ежов вообще говорил, что Ефимович — творец вселенной, а с инопланетянами общается только из вежливости, но Ежов больше не внушал покойнику доверия, потому что ежовская крыша уехала окончательно. Если раньше Ежов был вполне нормальным просветленным, который лишь иногда позволял себе по должности полагающиеся эксцентричные выходки, то теперь он лишь иногда позволял себе быть нормальным, да и то, наверное, только наедине с женой. Покойнику очень нравился тот хатха-ежик, который рубил Адвайту, как таблицу умножения на два, давал комментарии к теории солипсизма и предлагал народу сидячие практики типа випассаны. Нынешний же ежик превратил свои иглы в антенны, стал, подобно алкоголику Ефимовичу, общаться с цивилизацией Сириуса, а также объявил себя штатным курьером для доставки астральных посланий из Шамбалы в Атлантиду и обратно. Будь ежовское помешательство оригинальней, покойник, быть может, и простил бы, и смирился с ним, но такой пошлости его тонкая душа вынести не смогла, в результате чего всякие контакты с хатха-ежиком были прекращены. Некоторое время он подсознательно ожидал, что Ежов прекратит валять дурака и снова вернется на землю, но года через два оставил надежду и вздохнул свободнее — оказалось, что самостоятельное продвижение по пути также имеет свои прелести. Никто больше не морочил покойнику голову и мало-помалу он сам научился морочить голову другим, пресекая ответные попытки сделать то же самое с ним. Единственное, что слегка омрачало его жизнь, это паутина апатии и инертности, в которую его заволокло с руками и ногами. Чрезмерная духовность сгубила нашего покойника — люди стали его кумарить, а жизнь разделилась на рабочую неделю и выходные. На работе покойник в основном шланговал, а дома или ел семечки, или медитировал. Он, конечно, догадывался, что это какая-то странная у него духовность получается, но все признаки просветления были налицо, поэтому чего ж еще хотеть? Друзья к покойнику приходить совсем перестали, потому что покойник заимел дурацкую привычку спрашивать их, зачем они к нему приходят? Этот барьер преодолел только Петруха Самсонов, да и то только потому, что был покойницким товарищем еще с бурсы и не обращал внимания на вербальную сторону общения. Обычно он садился в кресло и молчал, так как подпадал под давление атмосферы этой подорванной квартиры. “Такое впечатление, — говорил он, — что мне вкатили пару кубиков димедрола…” Покойник, конечно, все отрицал, типа он ничего не делает, но это был не аргумент, потому что когда у человека воняют носки, они воняют именно потому, что он ничего не делает — ему бы взять их, да и постирать, а он, видите ли, недеяние практикует. Иногда Петруха рассказывал новости из мира религии и духовного бизнеса, он всегда был в курсе, потому что состоял членом пары десятков различных сект, от сайентологии до харизматического христианства. В действительности Петр был тоже ебанутым на всю голову, но с покойником почему-то этого не демонстрировал, видимо, из уважения к узам старой дружбы. Только один раз его переклинило и он пригласил покойника поехать в Таганрог на ритрит к Нарайана Свами, всемирно известному гуру из Индии. “Всемирно известный” было частью его официального титула, а не характеристикой, потому что о великом мудреце мало кто слыхал даже в самой Индии, не говоря уже о мире. Но было время, когда покойник входил в секту почитателей просветленного гуру, а теперь Петруха вспомнил это время и не перестал наезжать на покойника до тех пор, пока тот не согласился взять отпуск и поехать в Таганрог.

Только в поезде, когда родной мухосранск скрылся за горизонтом, Петруха не выдержал и сказал:

— Между прочим, Ежов о тебе спрашивал, когда я у него был.

— А чего ты к нему поперся? — рассердился покойник на петрухину бестактность.

— На семинар ходил, — невинно ответил Петруха.

— По летающим тарелкам?

— Нет, мы с помощью концентрации мысли укрепляли ауру Земли, чтобы отразить приближающийся к ней астероид. Ежов купил как-то газету и прочитал, что астрономы сделали открытие…

— Понятно, — процедил покойник. — Ты ему Толкиена в следующий раз принеси почитать, пускай хоббитов от гоблинов защищает.

— Его на книжном рынке достать можно? — поинтересовался Петруха.

— Толкиена? Сколько угодно.

— А Ежов говорил: как там покойник, совсем про меня забыл?

— Я про него все время помню, — сдержанно возразил покойник и Петруха оставил тему.

До покойника вдруг дошло, что он ни хрена не понимает, зачем он сел в этот поезд и едет в какой-то вшивый Таганрог к какому-то непонятному индусу, если ему, покойнику, никто не нужен? Сначала он подумал, что просто уступил петрухиной просьбе, но потом понял, что когда Петруха с гораздо большей настойчивостью посылает его на хуй, он никогда не спешит следовать этому предложению.

— Петя! — разбудил он Самсонова прямо посреди ночи. — Ты спишь?

— Нет, — соврал тот деликатно. — Чего тебе?

— Скажи мне, Петя, — неласковым голосом сказал покойник, — зачем ты укреплял ауру Земли? Ты в натуре веришь в то, что какой-то астероид…

— Нет, конечно, — вразумительно ответил Петр. — Просто это прикольно.

— Так ты думаешь, что Ежов не с ума сошел, а только прикалывается?

— Насчет Ежова я тебе точно сказать не могу, — секунду поразмыслив, сказал Петр, — уж очень он неадекватный. Так что, скорее всего, что сошел. Тем не менее, это не мешает ему жить в свое удовольствие и другим помогать. Жить в свое удовольствие, я имею в виду, а не с ума сходить. Поэтому, может быть, что он все-таки нормальный. Но утверждать это я не берусь.

— А вот я, — ненатурально изобразил внезапное пробуждение мужик с соседней полки, — берусь отличить нормального человека от ненормального, а ненормального от аномального. Я в дурдоме десять лет санитаром работал. Потом пять лет в роддоме и два года в морге, но это к делу не относится. Так вот, нормальный человек от ненормального тем отличается, что ненормальному уже поставили диагноз, а нормальному еще не успели.

— А кто такой аномальный человек? — полюбопытствовал Петруха.

— Это тот, кто сам может кому угодно диагноз поставить и снять. Просто по желанию. За всю свою жизнь я только одного аномального человека встретил и это — мой коренной гуру Нарайана Свами!

Покойник тихо выматюкался в подушку, а Петруха стал доебываться к экс-санитару с вопросами. Выяснилось, что без санкции Нарайана Свами мужик даже ногти себе подстричь не рискует. Будучи всегда подключен по телепатическому каналу к гуру, он был разбужен условным сигналом и услышал беседу покойника с Петрухой. Теперь же он считает своим долгом вмешаться в разговор и выразить волю Свами, которая заключается в том, чтобы покойник оставил все мысли о своем прежнем мастере из мухосранска и посвятил свою жизнь его, Нарайана Свами, учению, которое пришло в купе этого поезда через цепь преемственности от самого Анаами Бабы.

Кое-как утихомирив преданного санитара-контактера, покойник с Петрухой улеглись спать и пришли в себя уже в Таганроге.

В это время Нарайана Свами уже сидел на открытой веранде оббитого евродоской коттеджа в пригороде Таганрога, недалеко от лесной турбазы, где уже целую неделю шли приготовления к предстоящему ритриту. В двух метрах от Свами громко храпел переводчик. Он спал в неудобном плетеном кресле и морщился во сне. Вообще говоря, он сам напросился помедитировать вместе со Свами в предутренние часы. Весь искусанный комарами, он пытался интуитивно найти наиболее удобную позу для сна, но это ему никак не удавалось. Все это происходило в правой части панорамы, обозреваемой Свами, тогда как в левой части был дятел, который уселся на перила веранды и постукивал терминаторским клювом по подгнивающей древесине. На лес опустился туман, и если бы не одеяла, в которые были закутаны сидящие на веранде люди, переводчик не смог бы спать, а Свами схватил бы воспаление легких. Привычный к нормальному климату Индии, он уже заимел полный нос соплей и пачку одноразовых носовых платков. Пара часов ушла на то, чтобы переводчику перестало сниться, что его повторно забрали в армию, а под утро он перестал ворочаться и на его искусанном комарами лице появилась еле заметная улыбка. В конце концов, Свами несколько утомился и переводчик проснулся.

— Доброе утро, Свамиджи! — сказал он единственную фразу, которую Свами понимал по-русски. — The morning is wonderful!

— Dobroye utro, Vova, — с усилием ответил Свами и стал сворачивать одеяло.

Переводчик пошел готовить чай с молоком для себя и Свами. Он давно уже перестал удивляться, что чайник, чашки, стены кухни, пол, потолок, весь дом и лес вокруг почему-то светятся после того, как он хорошенько выспится рядом со Свами, и, протыкая светящееся пространство руками, просто совершал нехитрые махинации с чайником, водой и газовой плиткой.

Когда покойник увидел переводчика в первый раз, то просто скользнул взглядом по счастливой роже тупоголового фанатика, а когда тот стал безбожно коверкать перевод, тихо сказал сидящему рядом Самсонову:

— Тоталитарные секты создаются не учителями, а ебаными переводчиками.

Петр молча кивнул, но ничего не понял.

Под куполом белой, наводящей на мысли о цирке-шапито, палатки собралось около трех тысяч последователей Свами со всей необъятной территории бывшего Союза. Все они, затаив дыхание, влюбленными глазами впивались в старого, толстого и беспрестанно сморкающегося индуса, который на искалеченном инглише поучал эту разновозрастную толпу недоумков различным духовным премудростям. Свами принял решение ограничивать сатсанги лекциями, отвергнув первоначально внесенную в распорядок дня медитацию. “От ваших медитаций, — мучительно сморкаясь, объяснил он, — мне плохо становится…” Настроение у Свами с виду было препаршивое, да и по жизни он был, скорее всего, полным мудаком, поэтому покойник только диву давался, когда очередной преданный начинал громко рыдать прямо посреди лекции или проявлять другие показушные признаки религиозного экстаза. Каждую лекцию Свами начинал со слов: “Поклонение Шиве!”, после чего секунд пять смотрел в потолок и, опомнившись, начинал медленно проговаривать текст лекции, причем всегда казалось, что он читает с середины. До конца, впрочем, Свами тоже никогда не доходил. Произвольно остановив лекцию, он просил переводчика узнать у зала, нет ли вопросов, после чего сатсанг превращался в сущее уже безобразие, и покойник, стараясь быть незаметным, в спешке покидал шатер. Смысла лекций он никогда не запоминал и узнавал его лишь тогда, когда покупал аудиокассеты с записями сатсангов. Они были, например, такого содержания: