Чтение онлайн

В определенные периоды жизни мне удается заставить себя заняться главным, и я хорошо понимаю, какое это благо для меня. В другие дни я с раннего утра с головой ухожу в дела, и потом нагоняю упущенное, позволяя себе короткие передышки, во время которых пытаюсь медитировать. В глубине души я чувствую: это не совсем то, что мне нужно, и я лишаю себя подпитки… Мне до сих пор не удалось найти правильного решения. Главный вывод, к которому я пришел в последние годы, заключается в том, что сражение между важным и главным будет вестись всегда, каждый день, с раннего утра до позднего вечера. Оно останется частью моей жизни, пока я существую. Иногда я буду делать выбор в пользу главного, а иногда – в пользу важного, становясь его рабом; все зависит от обстоятельств. Жизнь так устроена, и если я веду борьбу, значит, я живу…

Пугающая обязанность контролировать собственное дыхание. Я неоднократно встречал пациентов, страдающих такой сильной тревожностью, что сама мысль об этом доводила их до панической атаки. Они рассказывали, что уже в раннем детстве, когда они только начали осознавать свою зависимость от воздуха, от вдоха и выдоха, их охватывал ужас, который не отпускает и сейчас, стоит только вспомнить о нем…

Я никогда не забуду одну свою пациентку, для которой худшим кошмаром было окончить свои дни в искусственном легком. Это такие огромные машины, в которые раньше помещали пациентов после полиомиелита, сопровождавшегося параличом дыхательных мышц. Этим больным постоянно нужен был кто-то, кто бы активизировал процесс дыхания. С появлением электричества они смогли жить без посторонней помощи, подключенные к искусственному легкому.

В начале лечения я пытался облегчить ее состояние, внимательно выслушивая ее и работая вместе с ней над искоренением ее страхов. Пару раз я сам дошел до того, что проснулся ночью от удушья. Потом у меня это прошло, и у нее тоже.

Надо сказать, что с тех пор как я начал заниматься осознанной медитацией, со мной такого больше не происходило. Я хорошо помню, как в детстве термин «стальное легкое» произвел на меня столь сильное впечатление, что я несколько дней думал, что же оно собой представляет. Остается добавить, что я рад изобретению вакцины от полиомиелита и бесконечно благодарен ее создателям.

Рай у викингов. Представляет интерес, только если вы – доблестный воин, склонный к агрессии, и уже сложили голову на поле брани. В Вальхалле питаются мясом вепря и каждое утро сражаются не на жизнь, а на смерть. Затем, по воле Одина, вновь возрождаются к жизни и пируют всю оставшуюся часть дня. Иными словами, Вальхалла может привлекать лишь отдельных экстремалов…

В тот день я ехал по Парижу на велосипеде. Начало путешествия не предвещало ничего плохого, и уже на ближайшем перекрестке водитель машины остановился и пропустил меня. К тому же он мне улыбнулся, а я ему приветливо помахал рукой. Я благодарен ему за этот жест, ведь даже если я и имел приоритет, он мог бы увеличить скорость и пролететь мимо меня как пуля. Через пять минут проезжая часть сузилась, и другой автомобиль, поджимавший меня сзади, вместо того чтобы спокойно ехать за мной в ожидании расширения дороги, совершил обгон и пронесся так близко, что я чуть не оказался у него под колесами. «Ну и хам!» – отметил я про себя.

Продолжая крутить педали, я отдавал себе отчет, что мой уровень эмоциональной активации был значительно выше во втором случае, чем в первом. Притом что я не давал себе никаких специальных установок, последнее воспоминание сильнее зафиксируется в моей памяти. И это нормально, поскольку в данном случае на карту поставлена моя жизнь. Я также понимал, что даже если в мозгу осталось всего лишь небольшое эмоционально окрашенное воспоминание, мое отношение к автомобилистам изменилось в худшую сторону. Вместо того чтобы воспринимать их 50/50, то есть «половина адекватных людей – половина менее адекватных», я отныне буду руководствоваться принципом: велосипед на парижских дорогах представляет опасность.

Я еще раз задумался обо всех этих симпатичных парнях, которые пропускали меня, о тех, кто никак не выразил отношения ко мне, не сигналил мне и постарался не раздавить меня, когда я вертелся у них под носом (я ведь тоже действовал им на нервы). Но, признаюсь, я подумал о них с одной целью: чтобы немного успокоиться и поднять свой моральный дух.

Как это ни странно (и ни печально), но, когда я думаю о человеческом мозге, у меня возникают ассоциации с тефлоновым покрытием и с липучкой велькро. Мне кажется, что у мозга как бы две стороны – одна из них велькро, а другая – тефлоновая. Липучка притягивает наши негативные мысли, и они цепляются за нее с такой силой, что не отдерешь, – это и называется умственной жвачкой. Тефлоновая сторона отдает предпочтение позитивным мыслям, которые мелькают в сознании, чтобы потом исчезнуть. Остается только сожалеть о таком расточительстве.

Когда поэт Жан Пассера (1534–1602), преподававший на кафедре красноречия в Коллегии королевских лекторов, почувствовал приближение смерти, он сочинил эпитафию, проникнутую спокойной и трогательной верой в неизбежность воскрешения:

В тот день, когда я усну вечным сном, я бы хотел иметь такую же сильную веру, какая была у Жана Пассера. Ее еще называют верой угольщика; почему – никто не знает. Часто эту веру высмеивают, видя в ней отсталость, нехватку интеллекта или пережитки прошлого. Пример тому мы видим у Жоржа Брассенса в его песне «Безбожник»:

Несмотря на мое восхищение и любовь к Жоржу Брассенсу, подобные шуточки не впечатляют меня. Мне еще не доводилось видеть людей, обладающих непоколебимой верой, и я никогда не встречал глубоко верующих людей, у которых было бы не все в порядке с головой.

Мне кажется, что они обладают какими-то качествами, которых мы лишены и которые помогают им быть счастливее нас, и если не умнее, то и не глупее других.

Очевидность счастья, воплощенная в возрождении жизни – в цветах, в пении птиц, в солнце, которое снова согревает землю своими лучами. Пожилые люди видят в этом намек на скорый уход и, может быть, на возможное возрождение, по примеру дерева, которое просыпается ото сна и покрывается листьями и цветами, или безымянных травинок, которые пробиваются из праха их предков.

Когда мы замираем на мгновение, ощущая невыразимое счастье, мы приобщаемся к вечности. Мы как будто погружаемся в другое измерение, в шар, где время остановилось, и он лопнет через секунду, как мыльный пузырь. Это один из самых ярких феноменов счастья, когда времени не существует, а вечность – вот она, перед тобой. В моменты всепоглощающего счастья мы приобщаемся к вечности и время на мгновение останавливает свой ход. К сожалению, то же самое случается и в страдании: мы ощущаем дыхание вечности, когда горе сжимает тисками сердце и нам кажется, что мы навеки останемся в его жестоких объятиях.

Однажды мне приснился мой лучший друг, с которым нас многое связывало в юности. Он умер лет двадцать назад – разбился, когда мы с ним совершали мотопробег. Я видел его, как живого, но понимал, что он уже давным-давно ушел из жизни. Во сне я сказал себе: «Этого не может быть, ведь он умер» и спросил его: «Но ведь ты умер, не правда ли?» Он мне ответил: «Да». Мы продолжали спокойно беседовать, как будто факт его смерти, как и многие другие детали этого сна (например, в каком месте он припарковал свой мотоцикл), не имели значения. Я ощущал одновременно огромную радость, видя его живым, таким, каким он был в юности; глубокое умиротворение от того, что мог сказать себе: «со смертью ничего не заканчивается», и глухое беспокойство, что он сейчас исчезнет. Так и произошло. Проснувшись, я чувствовал себя разбитым, хотя был несколько мгновений назад счастлив, потому что друг пришел ко мне живым из глубин мозга. Или откуда-нибудь еще? Некоторые сны потрясают и питают нашу душу гораздо сильнее, чем череда обыкновенных будней.