Чтение онлайн

Проходя обратно через поле боя, через "массы, курганы и груды убитых", английский капеллан не был одинок в своих рыданиях по поводу масштабов резни. Как и его король, он был абсолютно убежден в справедливости английского дела, и его фанатизм в этом вопросе сделал его слепым к альтернативным или, более того, противоположным взглядам. Поэтому он не мог воспринимать погибших французов просто как тех, кто отдал свои жизни, защищая свою страну от иностранного захватчика. Он также не знал, сколько из них отложили в сторону горькие партийные разногласия, чтобы сделать это, — альтруизм, который делает их смерть еще более острой. Хотя его сочувствие выражено в терминах, которые неприятно читать тем, кто не разделяет его убеждений, тем не менее, оно было совершенно искренним. Его не могла не тронуть мысль о том, что "такое огромное количество воинов, знаменитых и доблестных, если бы только Бог был с ними, должны были искать своей смерти таким образом от наших рук, совершенно вопреки любому нашему желанию, и таким образом должны были уничтожить славу и честь своей страны. И если это зрелище вызывало сострадание и жалость у нас, чужестранцев, проходящих мимо, то тем более оно было причиной горя и скорби их собственного народа, с нетерпением ожидавшего воинов своей страны и затем увидевшего их такими раздавленными и беззащитными. И, как я искренне верю, нет человека с плотским или даже каменным сердцем, который, увидев ужасные смерти и горькие раны стольких христианских мужчин и поразмыслив над ними, не растворился бы в слезах, снова и снова, от горя". [640]

Даже самый нечестивый солдат в английской армии должен был задуматься о победе, которая, несомненно, оправдывала термин "чудесная". Действительно, вскоре стали распространяться слухи о том, что чудо действительно произошло. Нашлись люди, готовые подтвердить, что они видели Святого Георгия, воинственного покровителя Англии, сражающегося на стороне англичан, как он помогал норманнам против сарацин в битве при Керами в 1063 году. [641] Если Святой Георгий и появился, то ни капеллан, ни другие очевидцы его не заметили. Однако все были едины в том, что приписывали победу Богу. "Наша Англия. имеет основания радоваться и печалиться", — писал капеллан, повторяя слова своего короля. "Есть основания радоваться одержанной победе и освобождению ее людей, и есть основания скорбеть о страданиях и разрушениях, принесенных смертью христиан. Но пусть наши люди не приписывают победу своей славе или силе; пусть она приписывается только Богу, от Которого всякая победа, чтобы Господь не разгневался на нашу неблагодарность и в другое время не отвратил от нас, что, не дай Небеса, Его победоносной руки". [642]

Такова была, по сути, точка зрения почти всех современников, включая самих французов. Некоторые бургундцы поспешили обвинить арманьяков, распространяя среди международных представителей церкви, собравшихся на Констанцском соборе, слухи о том, что Карл д'Альбре и Карл Орлеанский предали свою сторону, перейдя во время битвы на сторону англичан — особенно неприятная попытка отвести критику по поводу отсутствия в битве их герцога. Говорили даже, что новости об Азенкуре были встречены в Париже с радостью, потому что это было поражение арманьяков. [643]

Другие летописцы, независимо от политических пристрастий, возлагали вину на руководителей французских войск. Их обвиняли в том, что они слишком поспешили, не дождавшись прибытия собственных лучников и арбалетчиков, что было явной неправдой; что они были слишком высокомерны, чтобы принять военную помощь этих людей, поскольку они были ниже их по социальному положению, что в какой-то степени справедливо; и что они не смогли навести дисциплину, что было справедливо в отношении небольшого кавалерийского подразделения, но не в отношении огромного количества пехоты, которая терпеливо удерживала свои позиции в течение нескольких часов накануне вечером и утром в день битвы. Какие бы практические объяснения катастрофы ни были найдены, французские комментаторы считали их лишь случайными. Они не сомневались, что истинной причиной поражения была божественная кара за их собственные грехи. Под этим они подразумевали как личные моральные недостатки, такие как грех гордыни, который они приписывали в первую очередь дворянам, занявшим свои места в авангарде, или трусость, из-за которой многие бежали с поля боя, так и политические амбиции и распри, которые настроили арманьяков против бургундцев, ввергли страну в гражданскую войну и позволили англичанам осуществить вторжение. [644]

Говорят, что Генрих воспользовался случаем, чтобы прочитать лекцию своим французским пленникам на эту тему, сообщив им, что "он ничего не сделал, как и англичане; это все дело рук Бога, нашей Госпожи и Святого Георгия, и все из-за ваших грехов, ибо говорят, что вы шли в бой в гордыне и напыщенности, насилуя девиц, замужних женщин и других, а также грабя сельскую местность и все церкви; действуя так, Бог никогда не поможет вам". В другой версии того же анекдота Генрих говорит Карлу Орлеанскому, что сам Бог противится французам: "И если то, что я слышал, правда, то это не удивительно, ибо говорят, что никогда не было такого раздора и беспорядка, вызванного чувственностью, смертными грехами и злыми пороками, какой царит во Франции сегодня". [645]

Сколько пленных было в руках англичан — вопрос столь же горячо оспариваемый и столь же неразрешимый, как и количество сражающихся во французской армии. Самая низкая современная оценка исходит от английского источника, Томаса Уолсингема, который предположил, что в битве было захвачено 700 человек; Лефевр называет цифру 1600 и говорит, что все они были "рыцарями или эсквайрами", что, скорее всего, соответствует действительности, учитывая, что любой человек более низкого ранга не стоил бы выкупа. И монах Сен-Дени с цифрой 1400, и летописец близлежащего аббатства Руиссовилль с цифрой 2200 находятся в том же районе, как и отчет, отправленный на Констанцский собор с предложением 1500. [646]

Какова бы ни была их фактическая численность, бесспорно, что среди них были одни из знатнейших людей королевства: Карл, герцог Орлеанский; Жан, герцог Бурбонский; Карл, граф д'Э; Людовик, граф Вандомский; и Артур, граф Ришмон; вместе с образцом французского рыцарства маршалом Бусико. Это была катастрофа для дела Арманьяков эпического масштаба. За исключением дофина, который умрет невредимым всего через пару месяцев в декабре 1415 года, семидесятипятилетнего герцога Беррийского, который умрет в следующем году, и Людовика, герцога Анжуйского (чей отряд из 600 человек не прибыл вовремя на битву, повернул вспять и вернулся в Руан, не сделав ничего, столкнувшись с некоторыми французами, бежавшими с поля боя), все значимые лидеры арманьяков были убиты или взяты в плен.

Близился вечер, и даже небо плакало над залитым кровью полем Азенкура, и Генрих решил, что уже слишком поздно возобновлять свой путь в Кале. Как бы ни было неприятно проводить ночь в такой близости от куч непогребенных мертвецов, его людям отчаянно не хватало отдыха и сна. Им нужно было набраться сил, а брошенные на поле французские багажные повозки предлагали им желанный и готовый запас провизии после скудного рациона предыдущих недель. Сам король удалился в свои прежние покои в Мезонсель, где, как они были обязаны сделать по условиям своего договора, его капитаны сдали ему всех принцев королевской крови и французских командиров, попавших в плен. Согласно одному источнику, написанному почти четверть века спустя итальянцем под покровительством Хамфри, герцога Глостера, Генрих потребовал, чтобы самые знатные из его французских пленников прислуживали ему на пиру в ту ночь. Хотя эта история приобрела популярность, поскольку ее повторяли историки Тюдоров, она не встречается ни в одном рассказе очевидцев или современников и, похоже, была приукрашена. В конце концов, как отметил Лефевр де Сен-Реми, большинство пленников были ранены и поэтому не были в состоянии ждать своего пленителя. В любом случае, это был не тот момент для безжалостного унижения пленников, которое Генрих продемонстрировал при публичной сдаче Арфлера. Вместо этого он обращался с ними с изяществом и пунктуальной вежливостью, вежливо и утешительно разговаривая с ними, обеспечивая лечение раненых и предлагая им всем еду и вино. [647]

Очень рано утром следующего дня, в субботу 26 октября, король покинул свои покои и в сопровождении своих пленников совершил последний покаянный акт, пройдя по полю битвы. "Жалко было смотреть на огромное количество дворян, убитых там за своего суверена, короля Франции", — заметил Лефевр — "Они уже были раздеты догола, как в день своего рождения". Даже на этом позднем этапе под грудами мертвых все еще можно было найти живых. Тех, кто мог назвать себя знатным родом, брали в плен; остальных, включая тех, кто был слишком тяжело ранен, чтобы передвигаться, предавали смерти. [648]

Теперь король отдал приказ своей армии возобновить движение в сторону Кале. Поход должен был продолжаться в своем обычном боевом порядке, приказ носить гербы был отменен; англичане больше не ожидали и не искали боя. Монстреле сообщает нам, что три четверти из них теперь должны были передвигаться пешком. В сражении, несомненно, погибло много лошадей с обеих сторон, несмотря на то, что все англичане и большинство французов не использовали их для боя. В королевских счетах за этот период записано, что только король потерял двадцать пять, в дополнение к еще двадцати, погибшим во время похода. Несмотря на эти тяжелые потери, количество лошадей, отправленных обратно в Англию в конце кампании, все еще превышало количество людей. Даже отряд герцога Йоркского, который понес особенно большие потери в сражении, вернулся с 329 лошадьми против всего 283 человек. Если три четверти английской армии действительно пришлось возобновить поход пешком, то это могло произойти только потому, что их лошади были необходимы для перевозки раненых, пленных и, возможно, добычи, но более вероятно, что утверждение Монстреле было просто преувеличением. [649]

Тем не менее, продвижение англичан к Кале было необычайно медленным. Им предстояло пройти около сорока пяти миль, и на это ушло целых три дня. После драматического и напряженного пути к Азенкуру, оставшаяся часть похода была такой расслабляющей, что даже капеллан пропустил ее без комментариев. Это не могло полностью отражать действительное настроение командующих, поскольку Генрих, по крайней мере, осознавал, что, несмотря на победу, его люди еще не избавились от опасности. Жан, герцог Бретани, со своими бретонскими войсками находился не так далеко в Амьене. Шестьсот человек Людовика Анжуйского под командованием мессира де Лоньи были еще ближе, прежде чем обратиться в бегство, они приблизились к месту битвы на расстояние трех миль. Никто не знал наверняка, где находится Иоанн Бесстрашный, и не явится ли он с запозданием с бургундскими войсками, которые, как он утверждал, так долго собирал. Не было никакой уверенности в том, что союзы с герцогами Бретани и Бургундии сохранятся в свете пленения брата первого, Артура, графа Ришмона, и гибели обоих братьев второго, Антуана, герцога Брабантского, и Филиппа де Невера, при Азенкуре. Англичане не могли позволить себе ослабить бдительность, ожидая засады, пока, наконец, не достигли безопасного Па-де-Кале.