Чтение онлайн

Хотя ожидалось, что высшее дворянство в определенной степени будет финансировать военные кампании короля, те, кто находился ниже на социальной лестнице, также иногда оказывались с неоплаченными счетами по зарплате. Сэр Томас Стрикленд, который нес знамя Святого Георгия при Азенкуре и непрерывно служил во Франции с 1417 по 1419 год, утверждал, что вообще не получал жалованья, за исключением первого полугодия, и поэтому продал серебряные изделия, которые король дал ему в залог, чтобы помочь финансировать его дальнейшую военную службу. В 1424 году он подал прошение, "ради Бога и в качестве акта благотворительности", чтобы ему разрешили выплатить 14 фунтов стерлингов 10 1/4 стоимости серебра в счет причитающейся ему задолженности, и это прошение было удовлетворено. Десять лет спустя вдова Джона Клайфа аналогичным образом потребовала 33 фунтов 6 стерлингов в счет невыплаченного жалования, причитавшегося ему и его труппе из семнадцати менестрелей за Азенкурскую кампанию. В отличие от Стрикленда, она вернула короне драгоценности короля, которые оценивались более чем в 53 фунта стерлингов; тем не менее, она получила только 10 фунтов стерлингов в счет своего требования. [696] Проблема распространялась дальше по цепочке командования, особенно когда было неясно, кто в конечном итоге несет ответственность за выплату жалованья. По закону командир каждого отряда был обязан по условиям договора, который он подписал со своими людьми, выплачивать им причитающееся, но что делать с теми отрядами, которые не по своей вине потеряли своих командиров до начала кампании? Например, люди, подписавшие контракты на службу с Ричардом, графом Кембриджским, и Генрихом, лордом Скроупом, не имели возможности получить компенсацию из имущества своих казненных командиров, поскольку оно было конфисковано в пользу короны. Трудность установления ответственности за выплаты была проиллюстрирована делом Генри Инглоуза, латника, который согласился служить у сэра Джона Типтофта. В марте 1417 года Инглоуз был вынужден подать на Типтофта в Рыцарский суд, обвинив его в том, что он отказался выплатить ему жалование, причитающееся ему и его людям за Азенкурскую кампанию, "вопреки его собственному обещанию и вопреки всем благородным обычаям". На первый взгляд, опираясь на договор, обязательство Типтофта было очевидным. Сложность возникла из-за того, что, набрав тридцать человек латников и девяносто лучников, Типтофт был назначен сенешалем Аквитании и отбыл в Бордо до начала кампании. Генри Инглоуз, сэр Джон Фастольф и другие члены его армии не поехали с ним, но получили приказ короля присоединиться к его вторжению во Францию. Кто же тогда должен был выплатить им жалованье? Инглоуз мог бы вести дело в обычных судах, но вместо этого он решил обратиться в Рыцарский суд, который возглавлялся констеблем и маршалом Англии и имел юрисдикцию по всем спорам, касающимся армии. Хотя этот выбор, вероятно, был обусловлен техническим характером дела, Инглоуз шел на существенный личный риск: если он не мог доказать свою правоту с помощью свидетелей и улик, констебль мог заставить его сделать это лично, сразившись в судебном поединке. [697]

Если иногда было трудно добиться выплаты жалованья, существовали и другие компенсации. Хамфри, герцог Глостерский, получил замок и лордство Ланстефан, которые были конфискованы у валлийского мятежника Генри Гвина, "который был убит при Азенкуре в компании французских противников короля". Поскольку король не мог позволить себе выкупить драгоценности, которые он отдал в залог своему другу Генри лорду Фицхью, он отдал ему во владение все земли, принадлежавшие сыну и наследнику Джона, лорда Ловеллу, во время его несовершеннолетия, чтобы тот мог зачесть доходы в счет жалованья, причитающегося ему и его отряду. Другой королевский рыцарь сэр Гилберт Умфравилль получил ценный пай вместо жалованья за кампанию, а сэр Роланд Лентэйл был награжден паем и брачными правами сына и наследника сэра Джона Мортимера "в благодарность за большие расходы во время последнего путешествия короля". (И наоборот, сэр Уолтер Бошамп и Джон Блэкет, которые, предположительно, получили причитающиеся им деньги, оба преследовались в судах за невозвращение королевских драгоценностей: когда Бошамп не ответил на несколько судебных решений, местному шерифу было приказано конфисковать у него земли в размере их стоимости). [698]

Менее дорогостоящим способом вознаграждения за верную службу, но, тем не менее, очень востребованным и высоко ценимым, было принятие в орден Подвязки. Этот престижный рыцарский орден никогда не мог превышать двадцати шести членов, однако за пять лет после Азенкура тринадцать из новых назначенцев были ветеранами битвы. Пятеро из них — сэр Джон Холланд, Томас, лорд Камойс, командовавший левым крылом, графы Оксфорд и Солсбери и сэр Уильям Харингтон — были приняты только в 1416 году. [699]

Большинство рыцарей и эсквайров не могли стремиться к таким высотам рыцарства, но существовал другой, не менее эффективный способ вознаградить их доблесть. Это было попустительство несанкционированного принятие гербов участниками Азенкура. 2 июня 1417 года Генрих приказал своим шерифам объявить, что никто, "какого бы он ни был сословия, степени или состояния", не должен являться на сборы для участия в новой кампании с гербом, на который он не имел права ни по праву предков, ни по официальному пожалованию, под страхом лишения принятого герба и запрета на участие в экспедиции. Единственное исключение было сделано для "тех, кто носил оружие вместе с нами в битве при Азенкуре". Интерпретация этого положения вызвала много споров, и в течение многих лет считалось, что любой, кто сражался в битве, автоматически возводился в дворянское достоинство. Это породило знаменитые строки Шекспира, в которых Генрих V обещал своим людям перед битвой: "Тот, кто сегодня прольет свою кровь вместе со мной, будет моим братом; будь он даже столь гнусен, этот день смягчит его положение".

Хотя во время Азенкурской кампании несколько эсквайров были посвящены в рыцари, не было никакого массового принятия гербов, и ряды дворянства не пополнились ордами амбициозных лучников, поэтому мы можем смело отбросить эту интерпретацию. Наиболее вероятное объяснение исключения состоит в том, что оно позволяло тем, кто неофициально изменил свой герб в связи с участием в битве, носить его по праву и бессрочно. Джон де Водхауз, например, изменил горностаевый шеврон на своем гербе на золотой (или, по геральдической терминологии), усеянный каплями крови, и позже принял девиз "Азенкур". Сэр Роланд де Ленталь аналогичным образом добавил девиз "Азенкур" на свой герб. Ричард Уоллер в память о пленении Карла Орлеанского добавил герцогский щит к ореховому дереву, которое было его фамильным гербом. [700]

Что касается самого Карла Орлеанского, то он и другие важные французские пленники пережили унижение поражения, пленения и шествия по улицам Лондона на потеху английской публике, после чего были заключены в лондонский Тауэр для ожидания решения короля об их судьбе. Для Артура, графа Ришмона, это было особенно трогательное воссоединение со своей матерью, вдовствующей королевой Жанной, которую он не видел с тех пор, как она покинула Бретань и вышла замуж за Генриха IV, когда ему было десять лет. Ришмону было уже двадцать два года, и, к досаде и огорчению своей матери, он не смог узнать ее среди присутствующих дам, когда его привели ней на аудиенцию. Она тоже, должно быть, с трудом узнала сына, поскольку его лицо было сильно обезображено ранами, полученными при Азенкуре. Встреча не была радостной, и хотя Жанна скрыла свое разочарование, подарив ему одежду и большую сумму денег для распределения среди его товарищей по заключению и стражников, он больше никогда не видел ее в течение семи долгих лет своего плена. [701]

Условия его заключения не были суровыми даже по современным стандартам. Как и подобало их аристократическому статусу, французским пленникам было позволено жить в качестве почетных гостей в домах своих пленителей, они могли свободно ездить верхом, охотиться с собаками и соколами, когда им заблагорассудится. Более высокопоставленным пленникам было разрешено жить в собственных дворцах короля в Элтхэме, Виндзоре и Вестминстере, и им были предоставлены казенные кровати, купленные для их собственного пользования. Их не отделяли и не изолировали, но обычно держали группами или, по крайней мере, позволяли общаться друг с другом. Им даже разрешалось сделать свой плен более комфортным, приведя своих любимых слуг, лошадей и имущество. Так, маршал Бусико делил плен со своим личным духовником, фра Онора Дюраном, и своим парикмахером Жаном Моро, а одним из первых требований герцога Бурбонского было прислать к нему четырех его сокольников. Щедрые суммы были также выделены на их проживание, хотя это было не совсем альтруистично: эти расходы затем добавлялись к выкупу, который они должны были заплатить, чтобы получить свободу. [702]

Только в периоды особой опасности их свобода ограничивалась. В июне 1417 года, когда Генрих собирался во второй раз вторгнуться во Францию, все его французские пленники были временно отправлены в более надежные места заключения в провинциях: Карл Орлеанский был отправлен в замок Понтефракт в Йоркшире (особенно бесчувственный выбор, поскольку в его стенах был убит первый муж его первой жены, Ричард II), маршал Бусико и графы д'Э и Ришмон были переведены в замок Фотерингхей в Нортгемптоншире, а Жорж де Клер, мессир де Торси, и ряд других пленников были доставлены в замки Конви и Корнарвон в северном Уэльсе. Даже в этих более отдаленных местах пленникам обычно разрешали заниматься физическими упражнениями за стенами замка. Когда Карл Орлеанский и маршал Бусико содержались в замке Понтефракт, их тюремщик Роберт Уотертон регулярно разрешал им посещать свое поместье Метли, расположенное в шести милях, где была особенно хорошая охота. Однако в 1419 году, во время кризиса после убийства Иоанна Бесстрашного, появились слухи, что Карл Орлеанский поддерживал связь с шотландским герцогом Олбани, и Генрих быстро пошел на ограничение его привилегий. Ему было запрещено покидать замок при любых обстоятельствах, даже ходить в "Робертов дом или заниматься охотой, ибо лучше пусть он не сидит без охоты, чем мы будем обмануты". [703]

При всех удобствах их плена, [704] это все равно был плен. Менее важные пленные, которые не перешли на сторону Англии, выкупались и освобождались непрерывным потоком в течение недель и месяцев после битвы. В Булони городские власти раздавали вино в честь возвращения освобожденных из английских тюрем; с начала ноября это происходило почти еженедельно, и среди вернувшихся были мэр Ле-Кротуа и Жан Винкент, сын бывшего мэра Булони. К июню следующего года некоторые пленники из Англии также начали возвращаться домой. 3 июня 1416 года было выдано письменное обязательство от имени Жана, мессира де Линьи, который был захвачен в битве графом Оксфордом вместе с его сыновьями, Жанеттом де Пуа, и Давидом де Пуа. Это позволило отпустить мессира де Линьи на свободу, чтобы он мог собрать деньги для выкупа; его прибытие в Булонь было отпраздновано 14 июня, но это было преждевременно, поскольку он поклялся вернуться в Англию к 29 сентября. Если бы он собрал необходимую сумму, то мог бы рассчитывать на освобождение; если нет, то ему пришлось бы вернуться в плен. [705]

Хотя обычно освобожденные по обещанию предоставляли заложников в качестве залога за свое возвращение, искушение не возвращаться должно было быть сильным. В некоторых случаях это все же произошло. Как мы уже видели, граф Дуглас и Жак де Креки, мессир де Хейли, нарушили свои клятвы, чтобы остаться на свободе. [706] Арфлерские и азенкурские пленные Генриха V были более благородны. Когда Артуру, графу Ришмона, разрешили отправиться в Нормандию в компании графа Саффолка в 1420 году, он отказался участвовать в заговоре с целью его спасения: "он ответил, что скорее умрет, чем нарушит веру и клятву, которую он дал королю Англии". [707] Рауль де Гокур также был отпущен на свободу в 1416 году и снова в 1417 году, но, несмотря на то, что Генрих V не выполнил своих обещаний, он каждый раз возвращался в плен. Уникально, что благодаря тому, что впоследствии этот вопрос стал предметом судебного разбирательства в Парижском парламенте между ним и наследником Жана д'Эстутевилля, у нас есть рассказ де Гокура из первых рук о его попытках добиться свободы. Его переговоры начались с королем, который, вместо того чтобы просто потребовать денежную сумму в качестве совместного выкупа за де Гокура и д'Эстутевилля, заявил, что семь или восемь тысяч его слуг и подданных "очень жестоко обращаются с пленниками во Франции, и что если мы желаем их освобождения, мы должны приложить усилия, чтобы добиться их освобождения". Поскольку эти англичане были не так ценны, как два защитника Арфлера, Генрих предложил узнать мнение двух английских и двух французских рыцарей о том, сколько еще им следует заплатить, чтобы компенсировать разницу. Он также упомянул, что потерял некоторое количество своих драгоценностей во время нападения на обоз при Азенкуре, "что было бы для нас великим делом, если бы мы смогли их вернуть", и потребовал двести бочек вина из Боны, которые также будут учтены в окончательном счете.

Обеспокоенные таким необычным соглашением, де Гокур и д'Эстутевилль посоветовались с Карлом Орлеанским, герцогом Бурбонским, графами Ришмоном, д'О и Вандомом, а также маршалом Бусико, которые высказали единодушное мнение, что им следует согласиться на условия короля, хотя бы для того, чтобы избежать перспективы долгого заключения в Англии. Несмотря на то, что де Гокур "ни в коей мере не был излечен от моих тяжелых жалоб", 3 апреля 1416 года он получил от короля пропуск и отправился во Францию, где ему удалось добиться освобождения всех, кроме двадцати английских "джентльменов, купцов и солдат", находившихся в плену. Драгоценности "были уже рассеяны и находились в разных руках", но де Гокуру удалось найти корону короля, державу и золотой крест, содержащий фрагмент Истинного Креста, "а также несколько других вещей, которые он очень хотел вернуть; в частности, печати канцелярии упомянутого короля". Он купил вино и, взяв с собой печати, вернулся в Англию, полагая, что сделал все, что от него требовалось. [708]