Чтение онлайн

Андрей нашёл кисть — потрёпанную, с слипшейся, засохшей щетиной. Размял её пальцами, выдрал несколько особо мёртвых волосков. Подцепил крышку банки ножом, с усилием вскрыл. Внутри была густая масса цвета сметаны, пахнущая химией, скипидаром и надеждой.

Он размешал краску палочкой. Она булькала, неохотно поддавалась, но в итоге стала однородной, вязкой.

— Видишь, Шнырь? — сказал он вслух, с вызовом. — Это ты не отменишь. Это наука.

Из печки донеслось молчание. Подозрительное. Выжидательное.

Андрей приставил к косяку лестницу-стремянку — шаткую, на трёх ногах, четвёртая давно отвалилась. Она качнулась, заскрипела, но устояла. Он взобрался. Окунул кисть в краску. Набрал побольше, чтобы наверняка.

Поднёс к дверному косяку — старому, потрескавшемуся, облупившемуся, цвета грязи и времени.

Сделал первый уверенный мазок.

Белая полоса легла на дерево ровно, ярко, почти торжественно. Густо. Укрывисто.

— Вот, — прошептал он с облегчением. — Просто. Технологично. Никакой магии.

Он сделал второй мазок. Третий. Вёл кисть сверху вниз, стараясь не оставлять разводов. Краска ложилась послушно. Дерево белело. Косяк преображался.

Впервые за весь день что-то получалось.

И в этот момент из-за печки, как чёрный дым материализованной иронии, выполз Тимофей Котофеич.

Он не просто вошёл — он возник на сцене, словно ждал своего выхода за кулисами. Медленно. Неспешно. С достоинством. Пересёк избу по диагонали, оставляя за собой невидимый шлейф презрения.

Уселся прямо под лестницей.

Сложил передние лапы аккуратно, одну на другую.

Поднял морду вверх.

Уставился на кисть в руке Андрея.

Его взгляд был тяжёл, неподвижен и полон глубокого профессионального интереса — как у искусствоведа, которому предстоит оценить мазню дилетанта на вернисаже.

Андрей почувствовал этот взгляд затылком. Оглянулся вниз. Встретился глазами с котом.

— Чего уставился? — буркнул он. — Крашу. Нормально крашу.

Кот молчал. Только кончик хвоста чуть дёрнулся.

Андрей проигнорировал. Развернулся обратно к косяку. Сделал ещё один мазок. Ещё один.

И тут он заметил.

Только что нанесённая краска… шевелится.

Не течёт. Не сохнет.

Шевелится.

Мелкой рябью, будто под ней кишат невидимые муравьи. Белая поверхность вздрагивала, пузырилась, словно живая.

Андрей замер. Уставился на косяк.

— Что за...

Краска начала ползти. Медленно. Вниз. Не стекать — именно ползти, оставляя за собой сухую, некрашеную древесину. Белая полоса превратилась в стекающую слёзку, потом в каплю, которая зависла на самом краю косяка.

И упала.

Прямо на лоб кота.

Шлёп.

Тимофей Котофеич даже не моргнул.

Сидел неподвижно. Белое пятно расплывалось у него между ушей, стекало к переносице.

Медленно, с достоинством умирающего философа, он поднял лапу. Стёр каплю со лба. Посмотрел на белую, липкую подушечку.

Потом перевёл взгляд на Андрея.

И изрёк низким, усталым голосом Михаила Ульянова, словно констатируя стратегическую ошибку командования:

— Повторенье — мать ученья. А отец его — не знаю кто.

Из печки донеслось одобрительное похрюкивание.

Андрей стоял на лестнице, сжимая кисть так, что костяшки побелели.

— Некачественная краска, — пробормотал он сам себе. — Старая. Не держится. Ничего страшного. Сейчас размешаю получше.

Он спустился. Размешал краску с яростью бармена, готовящего коктейль «Последняя надежда идиота». Палочка стучала о края банки — звонко, злобно.

Снова поднялся. Зачерпнул кисть. Нанёс новый мазок рядом с первым.

Краска легла.

Но цвет был уже не белым.

А нежно-голубым.

Как незабудки в поле. Как детские штанишки из советского магазина.

Андрей уставился на голубую полосу. Моргнул. Ещё раз.

— Что за... — начал он.

— Это я, инвестор, я! — донёсся бодрый, жизнерадостный голос из печки. — Добавил немного синьки! Чтоб не скучно было! Как на облачко похоже, правда? Красиво же!

Андрей стиснул зубы так сильно, что заболела челюсть.

Окунул кисть снова. Нанёс ещё мазок.

Розовый.

Ярко-розовый. Как фламинго. Как жвачка.

— Розовый, — прошептал Андрей. — Розовый! В банке была БЕЛАЯ краска.

Он хотел закричать, но горло сдавило.

Кот под лестницей привстал на задние лапы. Вытянул шею. Принюхался к розовому пятну. Поморщился.

Чихнул.

Отряхнулся.

Посмотрел на Андрея с выражением глубокого, искреннего сожаления.

И произнёс голосом Савелия Крамарова, с неподдельным изумлением:

— Это что за безобразие?!

— Я не… это не я! — закричал Андрей, уже не сдерживаясь. — Это не я крашу розовым!

— А кто? — невинно спросил Шнырь из печки. — Кисть в твоих руках. Банка твоя.

Андрей, дрожа от бешенства, начал красить быстрее. Яростно. Замазывая розовые и голубые пятна. Пытаясь вернуть хоть какое-то подобие единого цвета.

Но краска на кисти меняла оттенок с каждым новым окунанием в банку.

Салатовый.

Лиловый.

Оранжевый.

Ядовито-жёлтый.

Вскоре дверной косяк напоминал полосу неудачного радужного зефира, который кто-то раздавил и размазал по стене.

Тимофей Котофеич наблюдал за этой феерией, сидя на полу с видом главного эксперта жюри на конкурсе абстракционистов.

Потом медленно поднялся. Подошёл к банке с краской. Сунул в неё лапу. Почти по локоть. С хлюпающим звуком.

Вынул.

Лапа была пёстрой, как крыло попугая — красная, зелёная, синяя полосами.

Он внимательно рассмотрел лапу. Повертел. Оценил.

Потом энергично тряхнул ею, как собака после купания.

Брызги полетели веером — на стену, на пол, на Андрея.