Чтение онлайн

Но Андрей Соколов не умел сдаваться. Его учили «не ныть» и «считать риски». Сейчас риски были запредельными, а нытьё казалось единственным адекватным ответом. Он подавил в себе и то, и другое.

— Ладно, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо в тишине, отдался эхом от стен, будто изба проверяла его на прочность. — Допустим, ты есть. Допустим.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Это был не спич для инвесторов. Это было что-то новое.

— Но это не значит, что я в тебя верю. Понял?

Печка молчала. Только ветер шумел в трубе — низко, протяжно, как чей-то утомлённый вздох.

— Это значит, что я готов играть в эту игру, — продолжил Андрей, стараясь говорить твёрже, деловито. — Временно. Ты хочешь кашу? Хорошо. Я сварю тебе кашу. Но взамен ты перестанешь... делать всё это. Гвозди, молотки, электричество. И рабочих не трогать, если они вернутся. Идёт?

Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Он почувствовал себя идиотом, торгующимся с пустотой.

— Я серьёзно, — настаивал он, и голос предательски дрогнул. — Это мой дом. Я за него заплатил. Деньги. Настоящие деньги. И я буду здесь делать ремонт. С печкой или без. Понял?

И тогда из печки донеслось тихое хихиканье.

Тихое. Довольное. Почти детское.

— Договорились, инвестор. Только кашу не забудь.

Андрей подскочил. Сердце ухнуло вниз, в живот. Руки взлетели вверх инстинктивно, будто защищаясь.

— КТО ЭТО СКАЗАЛ?! — Голос сорвался на крик, эхо загуляло по избе.

Хихиканье стало громче. Веселее.

— Я, Шнырь. Домовой. — Голос шёл отовсюду и ниоткуда. Из углов, из-под пола, из самой толщи печки. Хриплый, старый, но здорово живой. — Живу тут. И буду жить. А ты — гость. Временный.

Андрей схватился за фонарик (телефон берёг, зарядка на исходе — 12%). Включил. Луч резанул темноту — яркий, белый, слепящий. Посветил в печку. Дверца открыта. Внутри — пусто. Только зола, серая, лёгкая, едва шевелится от сквозняка. И угли — красные, живые, тлеющие, тихим жаром пышут.

— Где ты?! — Андрей водил лучом по углам. По потолку. Под лавку. Никого. — Покажись!

— Я везде, — голос смеялся. — И нигде. Я дух, умник. Меня не увидишь, пока я сам не захочу. А я пока не хочу. Рано ещё.

— Это розыгрыш. — Андрей тряс головой, как собака после купания. — Кто-то... кто-то включил динамик. Или...

— Или ты придурок, — весело сказал Шнырь. — Что тоже вариант. Неплохой, кстати.

Андрей сел на лавку. Не плавно — рухнул. Ноги подкосились. Тяжело. Руки тряслись. Он сжал их в кулаки, но дрожь проходила глубоко внутри — такую не остановить.

Он достал из кармана куртки таблетки от давления (носил на всякий случай, хотя давление всегда было в идеальной норме — 120 на 80, как по учебнику). Выпил две. Запил водой из бутылки — тёплой, противной, пластиковой на вкус. Горло сжалось, проглотил с трудом.

— Ладно, — сказал он тихо. Сам себе. — Ладно. Я схожу с ума. Это единственное объяснение. Стресс, переутомление, смена обстановки. Мне нужен отпуск. Или психиатр.

— Тебе нужна каша, — поправил Шнырь, голос стал ближе, будто кто-то подошёл вплотную, на расстояние вытянутой руки. — И молоко в блюдечке. И чтоб носки не воняли. У тебя, кстати, носки жуть как воняют. Скисшими надеждами. Ты их вообще стираешь?

— Заткнись. — Голос Андрея был беззубым, усталым.

— Не заткнусь. Это мой дом.

— МОЙ ДОМ! — Андрей сорвался на крик, вскочил, замахнулся фонариком в пустоту. — Я его купил! У меня документы! С печатями! Законные!

— Документы, — Шнырь фыркнул, звук был мокрый, презрительный. — Бумажка. Я тут с тысяча восемьсот двадцать третьего года прописан. У меня регистрация постоянная. А у тебя — временная. Так что не борзей, инвестор. Не твой уровень.

Андрей сидел и молчал.

Потому что спорить с голосом из печки — это новый уровень безумия. Тот уровень, после которого возврата нет.

— Слуш, — Шнырь смягчился, голос стал почти ласковым. — Ты не бойся. Я не злой. Правда. Просто... привык тут. Не хочу, чтоб всё ломали. Печку мою. Стены. Душу дома. Понимаешь?

— Понимаю, — тихо сказал Андрей. И правда понимал. Неожиданно для себя.

— Вот и отлично. — Голос довольный. — Значит так. Печку не трогаешь. Кашу варишь. Каждый день. На молоке, с маслом. Носки стираешь. И я тебе не мешаю. Идёт?

— А если не идёт?

Хихиканье. Тихое. Обещающее.

— Ну тогда будет весело. Очень весело. Для меня.

Ночью Андрей не спал.

Лежал в спальнике (натянул его прямо на лавке, не раздеваясь — джинсы, куртка, даже кроссовки не снял), смотрел в потолок и слушал.

Изба жила.

Она скрипела — тихо, мелодично, будто разговаривала сама с собой. Деревянные балки стонали от ночной прохлады. Ветер гудел в трубе — низко, протяжно, завывал, как заблудший зверь. Где-то капало — медленно, мерно, кап... кап... кап. Вода? Или что-то ещё?

И ещё кто-то ходил.

Тихо. Очень тихо. Маленькими, аккуратными шагами. Шаркал по полу — шорх, шорх, шорх. Лёгкий звук, почти неслышный, но Андрей ловил его всем существом. В гробовой тишине ночи он звучал громко, как барабанная дробь.

Андрей зажмурился. Крепко. До белых искр под веками.

— Это ветер, — шептал он, как мантру. — Ветер. Сквозняк. Старый дом. Дерево усыхает, расширяется. Всё логично. Научно объяснимо.

Шаги остановились.

Прямо у его лавки.

Андрей почувствовал, как кто-то смотрит на него.

Очень внимательно.

Очень близко.

Дыхания — не было, но было непоколебимое ощущение присутствия. Плотное. Тяжёлое. Точно невидимая глыба нависла над самым лицом.

— Носки воняют, — прошептал голос прямо над ухом.

Слово сопровождалось тёплым выдохом, который коснулся щеки.

Андрей взвыл.

Вскочил. Спальник безнадёжно запутался в ногах, он шлёпнулся на пол, больно ударился коленом. Схватил фонарик, включил. Луч забился, заметался по избе — по стенам, по углам, по потолку.

Никого.

Пусто.

Только его рюкзак. Стоит у стены. И из рюкзака торчали, как обличительный флаг, ... носки. Все носки. Которые он взял с собой. Аккуратно выложены гармошкой, один на другом. Как тщательная экспозиция в музее провального быта.